– Никуда и никогда. Все-таки в те времена все было куда гламурнее, чем сейчас, даже теннис.
– Твои родители жили в собственном роскошном мире.
Мы молча просматриваем фотографии. Среди них есть знакомые, но попадаются и такие, которых я раньше не видела. Мы с няней, как правило, появляемся на снимках с праздничных чаепитий по случаю дня рождения или на школьных фото, сделанных в начале учебного года. Ханна обращает мое внимание на один снимок, где мы с ней сидим на коврике для пикников. Перед нами стоит торт с двумя зажженными свечками, и я полностью поглощена созерцанием пламени. Рядом с нами устроился еще один малыш с женщиной. Для матери старовата. В кадр попали еще чьи-то пухлые ножки.
– Малыша звали Саймон. А это его няня. Запамятовала ее имя, – рассказывает Ханна.
В нескольких футах от нашего коврика расставлены садовые стульчики; на одном из них сидит мать, болтающая с двумя подругами. Каждая держит в руках обязательный напиток и сигарету. Они точно находятся в своем собственном мире, на детей, сидящих на коврике, даже не смотрят.
– А кто фотографировал? Не папа?
– О, нет. Он практически не появлялся на таких вечеринках. Скорее всего, снимала Мэрион. Торт точно пекла я, и экономке мое творчество радости не доставило – кухня все же была ее вотчиной. С трудом ее уговорила.
– Как мило…
В альбоме множество фотографий, на которых позировали родители. Отец с матерью не молодели и все же везде выглядели блистательно. Кинозвезды, ни дать ни взять. Мне невольно вспоминаются слова Фавершема о моем папе. Всплывает перед глазами квартира Джейкоба. Все в ней говорит о нравственной распущенности, которая не только впиталась в стены и мебель, но еще и пылью витала в воздухе, оседая на моей коже. Боюсь, в свое время лорд и леди Холт также вели жизнь, не слишком отягощенную моральными устоями.
Более поздние снимки, на которых я уже фигурировала подростком, приехавшим на каникулы из закрытой школы, еще больше укрепляют меня в этой мысли, заставляя вспомнить не самые приятные вещи. Папины друзья, бросающие на меня непозволительно долгие и пристальные взгляды; валяющийся на ломберном столике валет червей на утро после вечеринки. Карта помятая и еще влажная – видимо, на нее насыпали дорожку кокаина. Мать, которая редко пробуждалась до обеда; отец с темными тенями в подглазьях. Помню, как у него вдруг появилась привычка снова и снова откидывать волосы назад – невольное движение сродни нервному тику.
– Джослин, по-моему, твои мысли где-то далеко.
– Извини, я и вправду задумалась.
Я не готова делиться нахлынувшими на меня образами из прошлого, более того – мне все больше хочется как можно скорее вытащить Руби из Лейк-Холла. Та жизнь осталась далеко позади, однако ее не отменишь: я все еще вижу ее отголоски в поведении своей матери, в ее высокомерии и безапелляционных суждениях об окружающих ее людях.
Фотографию, на которой я стою на фоне «Ванитас», найти удается далеко не сразу. Лежит она совсем не там, где должна бы, если следовать хронологии. Мы с Ханной практически опустили руки, когда принялись листать последний альбом. Здесь в основном запечатлены события девяностых, и все же мы находим требующийся нам снимок, незакрепленный, небрежно воткнутый за обложку альбома.
На фотографии я сижу на строгом стуле с обтянутой темно-зеленым бархатом спинкой. За спиной у меня зажженный камин. Наш дом в Белгравии… На мне то самое платье с оборочками и ободок для волос, о котором упоминала Ханна. Я безучастно смотрю в объектив фотоаппарата. Странное у меня там выражение лица, туповатое, и я с легким удивлением изучаю снимок.
– Миссис Грамп[1], ни дать ни взять, – улыбается Ханна.
– Да уж, иначе и не скажешь. Помнишь картину на этом снимке?
Ванитас висит над камином, у меня за спиной, в точности как рассказывал Фавершем.
– Ну да. Не скажу, что она была среди моих фаворитов. Слишком уж мрачная.
– Она сейчас выставлена на продажу, висит в нашей галерее.
– Как печально…
– По всей видимости, папа продал «Ванитас» много лет назад, а человек, который сейчас желает ее приобрести, просит доказательств, что картина действительно когда-то была в нашей семейной коллекции.
– Да зачем ему это нужно?
– Покупатель хочет удостовериться, что берет подлинник.
– О, понимаю.
Мы переводим взгляд на фото.
– Ну что, – прерывает тишину Ханна, – пожалуй, пора спать.
– Не представляешь, как приятно мне было погрузиться с тобой в прошлое.
– Счастливое было время, правда? Я ни капли не завидовала твоим родителям, хоть они и вели шикарный светский образ жизни. У нас с тобой и в Лейк-Холле было все, что нам требовалось.
– Согласна с тобой. Насколько нам было лучше, когда родители отсутствовали…
– А все же ты любила, когда приезжал отец. Ты была к нему очень привязана, помнишь?
– Ну да, я всегда ждала его с нетерпением.
– Ты еще втискивалась между ним и леди Холт, когда они обнимались, и отталкивала мать в сторону.
– Серьезно? У меня почему-то не отложилось в памяти.
