– Эта. . . – бабуля обвела нас мутным взглядом и, резко развернувшись, ломанулась в сторону кухни, громко топоча по ламинату, который я совсем недавно оплатила, голыми пятками.
– Чем это она так грохочет? – забыв, что собирался бежать, спросил Болт. А может, решил, что раз его дорогая родственница тут, то и опасаться не стоит. Это он напрасно, на мой взгляд. Там, где появляется наша Ба, всегда Содом и Гоморра.
– Копытами, по всей вероятности, – хмыкнул Зотов. – У этой семейки все родственники из преисподней. Ты, парень, попал.
– Да прекрати ты, – поморщилась я. – Лучше домой позвони. Может, девочки вернулись. Если нет, объявляем собрание. Бабушка, может, и горгона, но ее друганы при желании из-под земли дракона огненного достанут. А уж малышек найдут – будь спок, на раз-два.
Зотов не успел набрать номер. Телефон позвонил сам. Он несколько раз кивнул и что-то тихо сказал, обращаясь к невидимму собеседнику.
– Алла, мне надо ехать, – нажав на кнопку отбоя, сообщил.
– Куда? Все в прядке?
– Да, девочки звонили. Все хорошо, – устало потер переносицу Алексей. – Все будет очень хорошо. Берегите себя.
Зотов притянул меня к себе и нашел мои губы своими, и я повисла в его сильных руках, как тряпичная кукла, наслаждаясь дыханием мужчины, понимая, что вот сейчас он уйдет, и уже ничего не будет хорошо, хоть он это сказал так уверенно.
А еще я чувствовала, что за нами с любопытством наблюдают несколько пар глаз. Но мне было наплевать на зевак. Я им потом устрою варфоломеевскую ночь. Мной сечас владело только одно желание – пусть он останется. Но оно было неосуществимым.
Я вздрогнула от звука захлопнувшейся двери, как от выстрела. Провела тыльной стороной ладони по мокрым от слез щекам и, не обращая внимания на родственничков, побрела в ванную, надеясь, что холодный душ приведет меня в чувства, и я наконец-то смогу разобраться со своими мыслями. И вломить бабуле за то, что она столько лет мне врала.
– Где ты его взяла? – спросила Каракула, когда я зашла в кухню после банных процедур, похожая на нищего муллу.
Полотенце, которое я накрутила на голову, создав на маковке подобие чалмы, рукодельницей Валькой было превращено в нечто непотребное. Уж не знаю, что она хотела показать миру данной инсталляцией, но махрушка вся оказалась в мелких дырках и непонятного цвета разводах.
Напротив бабушки, блаженно щурясь, сидел Болт, пожирая невкусное елкинское варенье из шишек, запивая его вонючим травяным чаем – тоже, кстати, собранным вручную моей подругой в предгорьях села с пасторальным названием Козюльки. И ведь не лень ей с такими же, как она, затейницами переться черт-те куда, чтобы привезти пучок горькой травы, которую в рот не возьмешь, и мешок шишек, с боем отбитый у местных белок. Хотя, похоже, Болту нравится, может, это просто я придираюсь?
– Там, где ты его оставила, – прошипела я, не сводя глаз с бабули.
– Значит, пронюхала, все-таки. Заходила в гости? Видала свою мать-кукушку?
– В смысле, мать? – поперхнулся чаем Степка. – Ба, ты чего?
– Того, сестра это твоя, – нехотя буркнула Каракула, расправляя пальцами рюши на моей блузке и стараясь не смотреть нам в глаза.
– И когда ты собиралась мне сообщить, что Степка жив? Я все глаза выплакала. А ты сидела себе, самая умная, и смотрела, как я из депрессии выкарабкиваюсь. Я бы, может, жила все это время по-другому.
– Это точно. С мамулей-забулдыгой и отчимом, который и ее, и брата твоего бил до кровавых соплей, – горько ухмыльнулась бабушка. Я вдруг увидела, насколько она сдала. Все хорохорится, а на самом-то деле она всего лишь человек, а не ведьма на мотоцикле. – Ничего не могла сделать. Ни-че-го, ты слышишь? Все пороги оббила, хотела мальчишку забрать. Ты не помнишь, а вот я не забуду никак, как мы с тобой одним горохом три месяца питались, потому что все мои сбережения на взятку судье ушли. А он, падла, все равно Степку матери оставил, а мне просто пендаля дал такого, что я летела, пердела и кувыркалась, едва от статьи за дачу взятки должностному лицу и клевету отмазалась. На тебя она сама написала отказную, так что проблем не было. Ты всегда спрашивала, почему мы так живем, считала, что я заначки делала, скрягой меня называла, а я вас двоих как могла тащила…
Я помнила все: и горох, после которого наша маленькая квартира превращалась в смесь музыкальной шкатулки и газовой камеры, и мои обидные слова. Стыдно? Да, сейчас я испытывала такое разрывающее душу отчаяние, что оно заглушало даже боль от ухода Зотова и его холодности. Я вспомнила, как бабушка таскалась со мной по дурацким секциям, отчаянно матерясь, если мы не успевали куда-то. Как покупала мне на последние деньги какие-то дурацкие джинсы, потому что у Гальки из параллельного класса такие уже были. Вспомнила, обняла бабулю, чего не делала уже очень давно, и разрыдалась.
– Ладно, хватит лить сопли, – сказала она, – не надо нежностей телячих. Иди уже, обормот. Сестру обними.
– Так это что, я теперь тут могу жить? – восторженно оглядел хоромы Елкиной Болт.
