Я никогда не понимал до конца смысла игры в желуди, главным принципом которой был какой-то замысловатый обмен, но все равно предложил:
– Давай я сыграю с тобой в желуди.
– Не хочу, без Эммы не получится. Ты не умеешь.
Не поспоришь.
– Хочешь, пойдем побродим? – спросил я.
«Бродить» для Сэма означало гулять по лесу вокруг нашего дома. Мы называли друг друга бродягами, потому что у нас не было определенной цели. Мы просто ходили кругами, исследовали поваленные деревья, пересохшие русла ручьев и разглядывали зверушек или их следы, попадавшиеся на пути.
Обычно Сэм это очень любил. Но сегодня он ответил только:
– Не-а.
Я вспомнил слова Элисон о том, что Сэму надо помогать приятно проводить время.
– Ну хорошо. Я сейчас пойду и поговорю немного с мамой, а ты тем временем подумай, чем бы мы с тобой потом могли заняться, договорились?
– Ага, – ответил он.
Я оставил его копать дальше свою ямку, а сам вошел в дом. Мне не хотелось нарушать тишину в доме, поэтому я не стал ее звать, а просто тихо пошел по комнатам. Я нашел Элисон в прачечной. Она смотрела в окно на Сэма, сжимая в руках розовое платье Эммы, которое, видимо, только что достала из стиральной машины. Эмма питала к нему особенную привязанность и отказывалась отдать на благотворительность, хотя оно стало ей так коротко, что едва доходило до попы.
Эта сцена как будто заставила меня заглянуть в будущее, в котором мы превратились в одну из тех достойных сочувствия семейных пар, которые, с трудом преодолевая остаток жизненного пути, превращают комнату умершего ребенка в храм, будто он в любую минуту может вернуться, и не желают признать очевидного. Окружающие тем временем ходят вокруг нас на цыпочках, не осмеливаясь сказать правду – что нашей дочери больше нет и что надо как-то жить дальше, – но не понимают, что и мы тоже превратились в покойников. Наши тела упрямо продолжают существовать по инерции, хотя внутри мы уже мертвы.
Пока я невидящим взором смотрел на платье, Элисон подняла голову.
– Привет, – сказала она, резко встряхивая его и вешая сушиться.
– Привет, – ответил я.
Она подошла к стиральной машине, чтобы вынуть новую партию мокрого белья.
– Ты хотела со мной поговорить? – спросил я.
– Что?
– Я получил сообщение. Ты написала, что хочешь поговорить.
Она резко вскинула голову.
– Я ничего тебе не писала.
Я уже потянулся за телефоном, чтобы показать ей сообщение и убедить в обратном, но понял, что в этом нет смысла.
– Что в нем? – спросила Элисон.
– Ничего особенного. Просто чтобы я вернулся домой, потому что ты хочешь что-то сказать мне с глазу на глаз.
– Нет, это точно не я.
– Значит, они, – сказал я, понимая, что нет нужды объяснять, что за «они». – Но зачем?
Не успела Элисон выдвинуть какое-нибудь предположение, как ответ стал мне очевиден.
– Боже мой, они, наверное, узнали, что я слежу за Хемансом, и решили мне помешать.
– Что значит «слежу за Хемансом»? Так это и есть твоя «догадка»?
Я рассказал жене, как провел утро, и она сделала недовольное лицо.
– В чем дело? – спросил я.
– Не знаю. Ты ведь даже не умеешь этого делать. У тебя нет специальной подготовки. Что, если тебя заметили?
– Я был осторожен.
– И все равно риск слишком велик. Если они об этом узнали и наказали за это Эмму…
– Да-да, ты права, – сдался я, – я больше не буду, просто… Просто я устал сидеть и ничего не делать.
– Понимаю. По правде говоря, мне за это время удалось кое-что сделать. Помнишь, я говорила тебе о лаборатории в Уильямсбурге?
– Да, есть новости?
– Да. Они сказали, что ДНК будет пустой тратой времени, но пообещали снять отпечатки пальцев с предметов, которые мы нашли в присланных похитителями коробках. Для сравнения я отвезла им ключи от «Хонды» и тостер, на которых точно есть отпечатки Джастины. Но им, чтобы исключать тебя и меня, нужны наши отпечатки. Все необходимое стоит на кухне, я заехала в лабораторию вчера после зоопарка.
Элисон тяжело вздохнула.
– Что такое?
– Да так, вспомнила о Карен и Дженни… В общем, я понимаю, что они просто хотели меня отвлечь и вести себя как обычно (в кавычках), но Дженни без конца жаловалась на график работы, потому что в ее идеальной жизни, в которой ничего не происходит, больше жаловаться не на что, а Карен завела свою обычную песню – как у них в доме все вверх дном, как Марк не может быть мужиком и потребовать прибавки, как все изменилось в сфере социального страхования и никто не хочет брать ее на работу после такого большого перерыва, как несправедлив мир к женщинам с детьми и так далее и так далее.
Да, может, они и хотели отвлечь меня от мыслей об Эмме. Но… я просто… чуть не сказала: серьезно? Вы серьезно? Это что, все и правда так важно? Вот я перед вами сижу и как будто не могу даже дышать, как будто готова просто зарыть себя в землю прямо сейчас. Но не могу, потому что у меня еще есть сын и я должна сделать так, чтобы он не сошел с ума, и…
Отрывистым смешком она выразила свое презрение.
– Карен, правда, сегодня утром позвонила и извинилась. Поняла, видимо, что они не проявили вчера ни капли чуткости, – сказала она, – но все-таки.
