И мне становилось его жалко. Так же жалко, как ему умершую собаку на бойнях. Тогда зачем он смотрит на это? Наблюдает. И при этом дико возбуждается. Его возбуждали не только бои, но и женщины, которые курили его самокрутки, детская порнография, слишком глубокие мысли псевдофилософов, которые так же, как и сам Ваня, терялись в своих теориях, его возбуждали некоторые картинки из приторно известного журнала Плейбой (иногда Максим), а еще некоторые проститутки на улицах Лос-Анджелеса (зря время он не терял, но такие девицы были практически исключением из всего списка).
Операторы лихорадочно вращал камеру у лица Вани, однако ее объектив не мог передать мыслей Шаповалова, именно поэтому он – наш гений, потерялся для всех зрителей «Поднебесной». Потерялся, пропал…
Ваня совсем изменился за все эти года, и возможно в этом виноваты наркотики. А что еще сводил людей с ума? Слава, беспомощность, чувство Божества (Ваня иногда страдал этим, но потом все же понял, что это бестолковая вещь), любовь и еще раз любовь, наркотики, секс, гениальность. И вкупе с этим он много-много-много курил, он сходил с ума. По-настоящему. Его речь становилась все более непонятной, мысли нечетки, а идеи все более сумасшедшими. И в этом случае идеи сумасшедших не побеждали.
И теперь, никто не мог объяснить каналу, что долгожданное шоу, не успев начаться, закончилось, а его предчувствие о неизбежном конце, так необходимой каждому режиссеру, стало сбываться. В результате, то, что должно было стать предисловием – закончилось эпилогом в нашей истории. И никто бы не подумал (и не смел подумать о том), что наша история затухнет, так и не успев начаться. Почти не успев.
- Ну будут они петь этот первый альбом. Второго-то у них все равно не будет. Уже никогда! – Помню, кто-то сказал это в «Поднебесной», в этом священном месте, и моих надежд совсем не осталось.
-Вань, ты собираешься записывать второй альбом? – Спрашивал кто-то у него.
- Нет.
Тот засмеялся. И Ваня тоже.
- Как нет? Почему?
- Так – нет. Зачем?
- Зачем тогда это шоу?
- Пусть будет. – Махнул рукой Шаповалов и снова засмеялся, откинувшись на спинку дивана.
- Мы не хотим с ним работать! – В последний вечер сказала Юля за нас обеих.
И мы рванули вниз на лифте. В пропасть, в обрыв.
- Без Вани они не повторят этого успеха. Другому продюсеру бессмысленно в них вкладывать… Те «Тату» уже выросли, на них даже юбки и блузки не оденешь, их уже не заставишь целоваться, какой смысл придумывать что-то новое, для готовой, потерявшей срок годности, марки? Какой смысл придумывать что-то новое для «чужих детей»? – Двинул кто-то монолог в студии, когда мы уже оборвались вниз на лифте.
И все показалось настолько обреченным, что даже народ перестал зажигать огни в «Поднебесной», все сидели в темноте и курили. Молча курили, изредка они разговаривали о чем-то непонятном, наверняка не понимая друг друга. «А в космосе сквозняки, короткие праздники»… И все стало так угнетать. Угнетало больше всего то, что пришла пора уходить от «папули», бросить его, как и «мамулю» и остаться сиротам. Вдвоем. И неизвестно, что будет дальше. Это больше всего пугало. Я уверена, что слов, чтобы описать мое состояние, просто напросто нет. Ни одного. Это был какой-то страх, пронзивший всю душу, страх, сковавший руки и ног, страх, от которого я переставала дышать. Это была ужасная нервотрепка, головная боль и чувство обреченности. Да, именно чувство обреченности, потерянности. И хотелось скулить, выть, плакать, истерить. «Это сон, я проснусь и все будет хорошо. – Уверяла я себя и сама не верила своим словам. – Ваня одумается и вернется за нами». Но Ваня не одумался, он не мог одуматься по определению. От такого количества травы не одумываются. И он не исключение. И мне оставалось только сходить с ума, так же, как сходил с ума он. Мне оставалось бояться, плакать, вспоминать о том, каким он был, каким было все. Как я впервые появилась на этом, мать его, прослушивании. Шаповалов тогда даже костюм напялил. Фиолетовый. И не дольче габановский, и не прадовский, и даже не армани. Да какой там армани, когда у него за душой не было и гроша. Он сидел и изучал меня глазами, улыбался мне и уже тогда, в его (еще не укуренных травой) глазах, я увидела надежду. С того самого дня, он вселил в мое маленькое тельце надежду на светлое будущее и я уже тогда верила ему и, отказываясь от куска сахара в зубах (что было очень странно), бежала за ним, куда он пожелает. А теперь его нет. И уже никогда не будет рядом. И это убийственно больно, это буквально разрывало меня изнутри. Хотя с другой стороны я понимала, что работать с ним у нас уже не получится. Так же, как и не получится носить клетчатые юбки и кристально-белые блузки, так же, как не получится целоваться. И ничего не будет. Ничего…
