- Раскручивая новый альбом, вы будете продолжать работать с лесбийским имиджем?
Оказывается, вот чего я ждала. Я ждала этого вопроса целую вечность, даже несмотря на то, что его задавали на каждом гребаном интервью! И на каждом гребаном интервью мы отвечали одно и тоже. Почти одно и тоже. Разве лесбиянки рожают? Разве они любят парней? Разве короткостриженные черненькие лесбиянки строят глазки журналистам с вопросами в руках? Разве они делают минет, так умело, как… Я тряхнула головой, даже не думаю продолжать. Да, черт возьми, разве мы похожи на лесбиянок? Как же я ждала этого вопроса, как же ждала. Я, ничуть не растерявшись (от этой привычки я решила избавиться, пусть кто-нибудь другой сворует ее себе, например, Борис! Он почему-то никогда не теряется!), расплылась в улыбке, пожирая глазами парня, берущего интервью. Кажется, он смутился. А может, растерялся.
- Мы лесбиянками не были никогда. Разве не ясно? – отчеканила я, – Я, например, со всеми подружками целуюсь, и что?
- Мы просто любим друг друга! – говорит Юлька зазубренную фразу, и я теряюсь. Черт! Я теряюсь, сама не знаю почему… – А как мы можем быть лесбиянками, если я, например, ребенка родила?
Да уж, она от меня точно никогда не отстанет, – смеюсь я, но не растерянно. Мы ведь просто любим друг друга, – Мы не можем друг без друга! Это установленный факт! В комнату вносят тарелку с фруктами. Юля вскакивает с места и движется к десерту.
- Дай, пожалуйста, банан, – прошу я, – Будете?
- Нет, спасибо.
- Мы просто голодные, с утра ничего не ели. Можно только нас не фотографировать с бананами? – смеется Волкова.
- Конечно, – шутливо улыбается фотограф, – Для ваших поклонников вы уже почти превратились в сиамских близнецов, в нечто целое. Вам это нравится?
- Мы очень разные, но мы и есть одно целое... – распечатывает пачку сигарет Юля, – Понимаете…?
- У вас все поровну в жизни?
- Ну... – задумываюсь я, после чего твердо отвечаю, – Да.
Таких интервью было столько, сколько моя голова не вместит. Их бывало несколько в день, и каждый раз были одни и те же вопросы. На которые были одни и те же ответы. Стандарты – малоразрушимыми, моими губами, которые время от времени нашептывали все зазубренные фразы из умных цитатников Ленчика и Кипер. Но ни Ленчика, ни Кипер с нами не осталось. Только в самых пыльных книжных шкафах можно по-прежнему откопать старые книги с разноцветными стикерами, что свидетельствовало о любимых страницах – Кипер; или же небрежно завернутые уголки страниц, что говорило о том, что здесь, в глубине потаенных книг, волнительно отпечатались пальцы – Ленчика. Оба они были романтиками, и фразы, и цитаты были у них соответствующие. И ничего с этим не поделать. «Горе помогает жить», – как говорил Ленчик, – «Оно помогает находить в сложных, страшных ситуациях просвет. Вот вы – лесбиянки, это хреново. Не тот факт, что вы лесбиянки, а то, что вы врете. А просвет в том, что вы помогаете людям жить, даете надежду верить в себя, призываете их показывать любовь». С тех пор я мало чего вспоминала, но только сейчас осознала – что зря. Горе помогает жить. Потом я убедилась в этом. Потом, когда моя любовь к Юльке была настолько очевидна, что никто и ничего уже не мог скрыть, как бы не пытался. И это «горе» мне помогало жить. Я знала, что она со мной, и мне грех жаловаться. Но то ли это – чего я ожидала? Да и что ожидала я, в конце концов? В конце концов – ничего не могло произойти. Это по определению. А чего нужно было ждать? Что мы останемся навеки веков страстными любовницами? Будем нянчить ее детей? Так же, срываясь в магазине нижнего белья, будем мчаться в ближайшую гостиницу и заниматься сексом, в то время как ее парень будет слушать «абонент недоступен»? И все так глупо. Просто и сложно. В конце концов, так не могло было бы быть. По определению. Тогда что же я ждала от нее? Чуть больше внимания? Чуть больше ласки? Любви? Нежности? Чего я ждала? Того, что она искренне мне скажет, что любит меня? Да и ее тысячи «люблю» хоть раз были искренними? Я не знаю, я запуталась…
Потом…
В тот день на мне висел ее кулончик. Не ее – мой, если быть точным. Тот, который она подарила мне в мой первый День Рождения после нашего знакомства. Тот самый, где в глубине раковинки каури, посеребренной рамке, покоилась запретная самая ностальгическая фотография – «Мы у Вани в офисе. 25 сентября 1999 года». Он висел на мне – и я обнаружила его случайно, тот момент, когда я одела его, будто вылетел у меня из головы. Когда это произошло? Он висел на мне, отблескивая на солнце, как новенький, но от него так и веяло тайной, от него веяло загадкой, неприкосновенностью. Даже я так боялась открыть его, посмотреть на маленькую фотографию, боялась, не зная чего. Этот запрет бил мне по рукам, заставляя их мелко трястись. Странно, что я не помню тот момент, когда одела его. Странно…
