До сих пор. Это говорит о многом. Меня удивляет то, что она по-прежнему обнимает меня, может она просто хочет чувствовать себя любимой? Кто, как не я может проявить это. Странно, что она еще со мной, и совсем не странно, что я с ней. Прошло уже больше полугода с тех пор, как начался наш промо-тур заграницей. Теперь концерты начались и в России с Украиной. Наконец-таки мы увидим и наших, родных фанатов. Зарубеж – это хорошо, но важно не забывать и о том, где тебя изначально полюбили, где хватались за края твоих юбок и пускали слюни на мокрые блузки.
Концерты – это всего лишь формальности, нюансы в наших отношениях, где позволено практически все. Концерты – это всего лишь предлог быть к ней ближе, чувствовать ее любовь, ее привязку к себе, ее зависимость от себя, чувствовать себя нужной, чувствовать себя любимой. И хотя бы на это время я становилась абсолютно счастливой. Я любила ее и вне сцены, как и она меня, любила душой, и никакой физиологии в этом не было. И не могло было быть, после всего урагана наших отношений за эти 7 лет, после смятых простыней и тел друг друга, после изучения родинок и подсчетов веснушек, после теплого, мирного утреннего дыхания в шею, после наших посиделок на крыше Ваниного дома, после того, как мы выглянули из часов Поднебесной, после чаепития у нее, у меня, где угодно, после того, как мы искренне полюбили друг друга, привыкли к присутствию друг друга в жизни.
«Знаешь, а я ведь и вправду могла бы влюбиться в нее, если еще не сделала этого. Но и в это меня угораздило вляпаться. Странно, что до сих пор я не могу никому в этом признаться, разве что тебе – мой дорогой дневник. По крайней мере, я перестала врать себе и слепо уверять себя в том, что это пройдет, что это самовнушение, что это всего лишь привычка, что это, в конце концов, приказ Вани – любить ее. Но все ведь не так? Да кто теперь меня поймет? Кроме тебя, да меня. Ты-то понятно – промолчишь, тебе вообще все равно. Себе я перестала врать, хотя не думаю, что смогу понять саму же себя, но это не так важно, главное – я перестала врать себе. А остальные? А какое остальным дело? Они не поймут меня, в этом я полностью и абсолютно уверена. Рассказать об этом родителям, поделиться переживаниями? Чтобы мама схватилась за сердце и со слезами на глазах смотрела на меня? Чтобы она повторила свою старую опаску «Смотри не заиграйся», в итоге она сказала бы одно – «Вы все равно не можете быть вместе», и она бы была права. Черт возьми! Вот хрень, она и правда была бы права, но это ведь можно было бы тоже отнести к нюансам? Сказать об этом Боре? А какое ему дело? Кто он вообще такой? Он даже не Ваня, да и я не доверяю ему больше, чем Ване. Боря – это Боря, человек считающий деньги и никогда не веривший в историю двух лесбиянок. Помню его старые высказывания про нас с Юлькой, когда мы только начинали петь: «Ну что? Как дела у вас? Все еще лесбиянитесь? Ну что ж, главное, чтобы прибыльно было. Все на продажу, людей не ебет, что у вас там, на душе!», и он был прав. Вот хрень! Но даже это я могла бы отнести к нюансам при огромном желании, непременно смогла бы. И, в конце концов, сказать об этом Юльке? Эта мысль, в отличие от остальных, заставляет меня мелко трястись, волноваться, эта мысль заставляет меня перечеркнуть все. А я так боюсь всего нового, я боюсь оставлять прошлое, менять все вокруг. Ведь даже если бы я сказала, в любом случае все бы поменялось. Ответила бы она мне взаимностью или нет, – все бы поменялось. Сказать Юльке об этом не представлялось возможным, это было за гранью реальности, за гранью моего понимания и моей смелости. Сказать ей означало бы отдаться ей без остатка, и так и остаться ее тайной поклонницей, которая восхищенно наблюдает за своей любимицей, ловит ее фразы губами, ее дыхание несмелым подбородком, ее руки своей шеей. И больше всего моя шея боится ее рук, тех, которым ничего не стоит передавить все дыхательные пути, пережать мое белоснежное горло и спокойно, с ледяным взглядом, дать мне умереть. Сложить лапки и умереть. Не думаю, что она смогла бы понять меня, искренне понять. Даже несмотря на то, что я – всего лишь отражение ее. Потому что это всего лишь метафора, – как сказал бы Ваня. Жаль, что он не видит меня сейчас, жаль, что он не читает мои мысли. Вот хрень! А может… может и вправду рассказать все ему? Ему – не так сложно, и я знаю, что он поймет. Меня волнует лишь одно – от его травы соображает он туго. Это единственное, что меня напрягает. Черт! Черт бы побрал мои мысли! Я так и никогда не смогу рассказать ей обо всем. Она не поняла бы меня. И она бы никогда не смогла полюбить меня так же, как я ее! Она идет…»
- Ты чего не спишь? – тут же захлопываю я свой дневник и поворачиваюсь к ней лицом.
