Отвернувшись на секунду от вида за окном, я скользнула взглядом по тёмной комнате. И даже в этой кромешной темноте, я смогла рассмотреть ее силуэт, мирно покоящийся на кровати. Ну конечно, что ей еще делать? Она спит, убаюканная спокойной (только для нее) ночи, она спит и видит сладкие сны, а в них думает о том, как бы было хорошо иметь еще детей, быть с ними, быть такой же популярной, как тогда. И в ее снах вряд ли есть свободная минутка, да что там минутка – секунда, чтобы запихнуть самым наглым образом меня туда. Ее ровное дыхание стремительно доносится до меня, лаская ухо, и я на секунду притихаю, замираю, с готовностью продолжая слушать ее сопения. Оно, как ничто другое убаюкивает меня. Но заснуть я все равно не могу. Ничего уж тут не поделаешь.
Я снова случайно натыкаюсь взглядом на свои безразличные, опустошенные глаза, в тайне обеспокоенная своим видом. Смотрю и думаю о том, сколько всего произошло за последнее время. Я ведь совсем не хотела (в последнее время уж точно), чтобы она принадлежала мне, я могла мечтать об этом во снах, писать в своих дневниках о потаенных желаниях, но в действительности я понимала, что она не будет принадлежать мне. Ни мне, ни кому-нибудь другому. Я просто хотела быть с ней рядом, знать, что она любит меня, чтобы она знала, как я люблю ее. И я сказала ей об этом, трусливая блондинистая овца все-таки дала волю своему такому же трусливому языку, только кому стало легче? Разве что снегу, мягко упавшему на землю. Я хотела, чтобы мои слова в ее адрес, задевали ее, проникали в сердце, я хотела всего лишь быть ее. Я ХОТЕЛА ПРИНАДЛЕЖАТЬ ЕЙ, но и это она с неохотным решением отталкивала. Моей девочке не нужна ничья верность. Она сама по себе. А я так не могу…
Но я это я. И ничего тут уж не поделаешь. Остается так и сидеть за столом, перелистывая свой дневник, который тускло освещает настольная лампа. Остается только лицезреть свое отражение в окне и завидовать белому снегу, который безмятежно покрывает асфальт. А она так и не ответила на мое признание, прячась за копной черных волос, за прикрытыми густыми ресницами. Ну и пусть. Значит, так надо.
Утром я проснулась от телефонного звонка. Позади меня послышался Юлькин сонный голос, который вяло отвечал в трубку. Наверное, Эля звонит, будит нас. Я неохотно потягиваюсь на столе, закрыв свой личный дневник и отложив его в сторону, затем встаю и иду в душ, пока Юля соизволит наконец-таки проснуться. В душе я все еще пыталась силой разлеплять сонные глаза, ужасно хотелось спать, но это не в моем праве. Выйдя из ванной, я принялась быстро собираться, иногда мельком взглядывая на Юльку, которая собирала тоже какие-то вещи, затем она заказала завтрак в номер и скрылась в душевой. Пока она мылась, я принялась уплетать блюда, которые нам принесли. Странно, но аппетит у меня был просто зверский, наверное, это оттого, что почти два дня я ничего толком не ела, да еще и стрессы всякие сказываются. Наевшись, я довольно откинулась на кровать и блаженно закрыла глаза, дожидаясь Волкову. Спустя часа два, если не больше, мы все же были одеты и собраны, наконец-таки. Спустившись вниз, мы поздоровались с сонными музыкантами, затем сели в машину и рванули к концертной площадке.
Репетиция проходила как-то вяло. Сегодня все что ли не в настроении? Даже целомудренный Свен едва ли не засыпал за клавишами. Ренский, недовольный таким раскладом, быстро вставил всем по первое число и грозился, что если мы не прекратим так репетировать, то концерт отменят. Вообще-то, это было не в его стиле, и совсем не в его интересах, но, видимо, все выглядело настолько обреченным, что он пошел на крайние меры. Кое-как растормошившись, и выпив по 25 кружек крепкого кофе, мы вроде бы стали немного энергичней и адекватней репетировать. Даже Юлька, прибывающая в вечном счастье и позитиве, сегодня была притихшей. Не выспалась что ли? В итоге, отрепетировав целых два раза полностью программу, мы уставшие, но довольные, завалились в гримерку. Все как-то оживились, Трой стал рассказывать всякие смешные истории, а мы угорали над ними. Именно в такие минуты я забывала об ответе Юли, который она мне так и не дала. Но мое сердце все еще продолжало изнуряющие ныть, когда я смотрела на нее: такую веселую, энергичную, с задорными глазами, с открытой, но хитрой улыбкой, как у лисёнка. И мне становилось грустно, как обычно. А что еще остается сентиментальной, наивной девчонке? Мягко вырвавшись из объятий Домена, я встала с дивана и, найдя свою сумку, выбила пачку сигарет. Заметив это, Свен хитро кивнул мне головой, а затем заметил:
- Лена, здесь не курят!
