Мы ехали ко мне домой по ночной Москве, проезжая витрины магазинов, которые ярко светили, и при огромной скорости эти огоньки превращались в светящуюся пыль. Юлька включила негромко какой-то диск и время от времени о чем-то говорила, а я отвечала ей. За последнее время столько всего изменилось, что я едва ли могу представить, что ждет нас впереди, но еще больше я боюсь смотреть назад, в прошлое, цепляясь за нить надежды, что все будет так, как прежде. Но ничего не будет. Никогда, и ничего уж тут не поделаешь. В любом случае, сегодня она была веселой и доброй, все так же искренне улыбалась, как много лет назад. Время от времени она отворачивалась от дороги и смотрела на меня, улыбаясь и рассказывая что-то, а я все время поправляла ее и указывала на то, что нужно следить за дорогой, что еще больше смешило ее. Ласково перебирая все темы, она плавно подошла сама к той, которою я больше всего боялась весь вечер. Которую я больше всего боялась вообще. «Помнишь, мы с тобой сидели на крыше, провожая закат? Господи, как же давно это было, мы еще Ване звонили, и он что-то говорил нам. И мы смеялись. А помнишь Ванькину квартиру? Здорово в ней было. Ведь правда же здорово! Да, Ленок?», – говорила она, лучезарно улыбаясь, будто воспоминания ничуть не терзали ее сердце. «Правда», – шепчу в ответ ей я, боясь потонуть в бесконечных воспоминаниях. Она взяла меня за руку, гладя пальчиками мою ладонь, словно успокаивая меня. «Все же хорошо, милая», – уверяет меня она, – «А помнишь Токио Дом? Сколько же там было японцев, ты помнишь? С ума сойти можно, никогда не забуду тот концерт…». «Я помню», – бормочу я, отворачиваясь к окну. «А после концерта… мы…», – я сильно сжала ее руку и вспыхнула. Щеки залил алый румянец, внутри все заныло, а сердце подскочило к горлу. «Ленок, я так люблю тебя…», – шепчет она мне, гладя по ноге, внутри у меня все сжимается от напряжения и волнения. «Не говори мне это, пожалуйста», – молю я сквозь подходящие слезы обиды, зная, как не искренне это звучит, даже зазубрено, выучено для всех журналистов, папарацци, для всех, кроме меня! Она резко тормозит. Оказывается, мы уже у моего дома. «Мне пора», – говорю я, пытаясь открыть дверь, но она заперта, – «Юль, хватит дурачиться!». Она обижено смотрит на меня, как побитый щенок: «Не уходи, пожалуйста, побудь еще немного со мной», – ее рука плавно гладит мою ногу, скользя по икрам, коленке, бедру, заходя во внутреннюю часть ноги. «Ну, о чем ты хочешь поговорить?» – складываю руки я, поворачиваясь к ней. «Разве ты не знаешь?», – смеется она, как много лет назад, когда пыталась соблазнять меня, впрочем, ее навык совсем не пропал, скорее, отточился, стал более проникновенным, а ее прикосновения еще горячей, – «Пожалуйста, Ленок…», руки ползут выше по руке, поглаживая плечо, несколькими пальчиками она осторожно скользит по шее, заставляя меня мелко дрожать. «Юля, прекрати, что ты делаешь?», – легко отстраняюсь я от нее, вновь пытаясь открыть дверь, – «Зачем…? Зачем ты это все делаешь?». «Ты, наверное, подумаешь, что я полная идиотка, но я так хочу вспомнить каково это… я так скучаю по тебе… по твоим рукам, по твоим губам, по твоему телу…», – она уставилась на мои губы, повторяя эти слова, как зазубренную фразу, – «Неужели ты ни капельки не скучаешь по мне?». «Скучаю, но не в том смысле», – объясняю я ей, чувствуя ее горячие руки на своей груди, пытаюсь противостоять ей. Что-то слабо выходит. Нет, так нельзя, это все неправильно! Так не должно быть, во всяком случае, сейчас, она опять обманывает меня, пользуясь моей искренностью. «Это все неправильно», – говорю я Юльке, отпихивая ее руки, борясь с желанием опять прижать их к себе. Во мне борются два чувства: безумная любовь к ней, страсть, нежность и правильность, логичность. «Да ладно, а раньше для тебя это тоже неправильным было? Неужели ты и в правду так изменилась?» – в конце она заметно грустнеет, при этом охотно убирает мои руки на свою грудь, – «Или тебе это неприятно?». Странно, но под своей ладонью я чувствую, как колотится ее сердце. Пусть я не верю ее словам, ее мимике, – все это четко отрепетированная работа, но ее сердце – единственное, чему я могу доверять. В один момент она обхватывает мою шею, притягивая чуть ближе к себе, и сама поддается вперед. Ее руки перемешаются на мои щеки, она смотрит в мои глаза, ища там невыносимую боль от чего-то, щемящую нежность, преданность до последнего вздоха…
И находит все это…
Ненавижу себя за это! Ненавижу!
