– Вы Анатольевича из тачки вытащили?
– Было дело, – сказал Сергеев. – Откуда знаешь?
– ГАИшники прояснили – они около забора прыгали, пока «мерс» разгорался. Вас видели, как вы шефа из салона выдираете. А потом, когда ё… – он покосился на Блинова, словно тот был институткой или барышней на выданье и материться при нем было грешно, и поправился. – Ну, когда тачка рванула, они увидели, как вы летите в обнимку и подумали, что все – конец.
– Он, Васильевич, не только меня из салона вытащил, – вмешался Блинчик, – если бы не он, гореть бы мне от первого выстрела. Он сообразил, что будут стрелять и успел скомандовать. И руль, когда Сашу убило, он перехватил. Если бы не он, меня бы с вами уже не было.
Может быть, Сергееву показалось, а, вполне возможно, и нет, но мысль о том, что Владимир Анатольевич мог покинуть этот прекрасный мир, не вызвала у Васильевича должного приступа ужаса и неконтролируемой скорби. Вполне объяснимая реакция профессионала, который служит другому хозяину, но знает правила игры. И эта сдержанность реакций внушала Михаилу уважение к гостю: быть слугой и быть слугой двух господ – разные вещи.
– Счастлив ваш Бог, Владимир Анатольевич! – он еще раз внимательно посмотрел на Сергеева, и едва заметно кивнул, как свой – своему. – Ребят я отдал в распоряжение Толику. Хорошие ребята. Потом, как ряды пополните, отдать не забудьте. На счет Саши, и Рубена с командой – мои соболезнования, еще раз.
– Спасибо тебе, Васильевич, – сказал Блинов. – И за ребят, и за заботу.
Искренне так сказал, веско – так отец-генерал говорит уцелевшим солдатам после тяжкого боя слова благодарности. Сказал, заставив одной интонацией вытянуться во фрунт Васильевича, и очередной раз поразив Сергеева неожиданностью реакций и многогранностью натуры. Блинчик был действительно, лидером, человеком, умеющим и любящим управлять – это был дар природы. Казалось, еще секунда – и склонятся знамена, взорвутся грохотом полковые барабаны, и, на легкий пиджак Васильевича, сухая, изящная рука, навесит орденскую ленту – и грянет в тысячу глоток троекратное «ура».
– Хорош, – подумал Михаил, – ох, как хорош. Вот теперь понятно, что сделало тебя, выпивоху и женолюба, величиной на политическом небосводе. Не ум, не обаяние, не внешность – вот это умение сказать то, что нужно, и так, как нужно, и в нужный момент, заставив окружающих думать и чувствовать в унисон. То, что называется новомодным словом харизма. Редкое явление во все времена, так как осмыслению и пониманию сути не подвержено.
Из коридора послышался шум, загудели несколько встревоженных мужских голосов. Приглушенный дверью до полной невнятности, стал слышен голос женский – раздраженный и резкий по тону. За стеной что-то с грохотом упало. Шум голосов перешел в разговор на сильно повышенных тонах. Васильевич, подняв брови, выпал из-под очарования Блинчиковых обертонов, и пробкой вылетел в коридор.
Дверь палаты распахнулась, пропуская Васильевича наружу, а звуки – во внутрь, и Сергеев услышал родной женский голос, посылавший кого-то к бениной матери.
– Вика, – подумал Сергеев, ласково.
– Руки убрал, на фиг! – раздалось со знакомой хрипотцой. – А не уберешь, тебе их лично Блинов и выдернет!
– Да, нельзя туда, – бубнил кто-то из бодигардов, – не положено!
– Руки убрал, я сказала! Телок в хлеву будешь за вымя тягать! Кому не положено!? Мне не положено?!
– Да, я не тягал! Не трогал я! Чего вы наезжаете!?
И с огромной радостью:
– Валерий Васильевич, ну, хоть вы объясните женщине, что сюда нельзя!
– Руки убрал! Слава Богу! Валера! Они вдвоем там?
– Доброго дня, Виктория Андроновна!
– Какая баба! – сказал Блинчик с неподдельным восторгом в слабом голосе. – За что тебе Умка, так везет? И коня, и в избу, и на охраняемый объект! Сергеев, ну, поделись, как тебе это удалось?
Вика в палату не вошла, а вбежала: встрепанная, почти без косметики, в синих джинсах и трикотажном свитерке. Похожая больше на старшекурсницу, чем на акулу пера.
Васильевич только заглянул в дверь, оценил обстановку, правильность принятого решения, и тут же ретировался.
Увидев распятого на вытяжках Блинова, и лежащего на соседней кровати в позе Тутанхамона Михаила, Плотникова нащупала стул, стоящий у стены, и уселась на него, чуть сгорбившись, опустив сумку между широко расставленных коленей.
Взгляд у нее был не самый дружелюбный.
– Сукин ты сын, – сказала она устало. – Негодный сукин сын!
Было неясно, к кому, собственно, она обращается – мужчины переглянулись.
– Весь Киев гудит – на Бориспольском перестрелка. Куча погибших. Кто говорит – пять человек, кто говорит – десять. Но все говорят, что живых нет.
Она подняла глаза на Блинчика.
– На тебя все газетчики уже некролог готовят.
– А ты, – сказала Вика Сергееву, – ты, позвонить мог? Ты что – не понимаешь – я думала, что тебя уже нет!? Почему? Почему тебе и в голову не пришло позвонить?
– Вика, – произнес Сергеев, примирительно, – да как бы я тебе позвонил? Я полчаса назад еще был без сознания!
