Непорядки с климатом начались в первый же год после Потопа, не только на Ничьей Земле, а на всем континенте. Ученые связывали это и с изменениями геофизических условий на огромных территориях, и с чудовищными по интенсивности выбросами химических веществ: углеводородов, фенолов, фреонов и прочих радостей с разрушенных химзаводов. Озоновый щит над местом катастрофы превратился в решето. Летом, в ясные дни, которые, слава Богу, случались не так часто, можно было запросто пойти пузырями от попадания прямых солнечных лучей. За сорокоградусной жарой, вместе с ночной тьмой, на землю падал холод, и температура июльским вечером снижалась до нуля. Шквальный ветер мог налететь средь бела дня, сокрушить вековой лес, и тут же затихнуть, превратившись в подобие прохладного бриза.
Но такого холода, буквально рухнувшего на землю, Сергеев не помнил. Будь до палаток на километр больше – все они бы замерзли в пути.
В разгромленном лагере охотников пылал двухметровый костер – тело из него вытащили, и оно дымилось в стороне, распространяя вокруг себя запах пригоревшего бифштекса, особенно хорошо ощущаемый в ледяном воздухе. В палатке растопили буржуйки – металл печек начал медленно багроветь. Весь отряд сбился в одном месте, как отара овец в загоне. Вместе было теплее. О боевом охранении никто и не подумал – металл автоматов от мороза прикипал к рукам намертво, на оружии оставались куски кожи – нескольким бойцам уже оказывали первую помощь.
Сергеев чувствовал, как их раздевают, как растирают спиртом, как льют его же в горло, слышал, как трещит раскаленный металл буржуек, но все еще не мог произнести ни слова. Потом, внезапно, словно повернули выключатель, его, завернутого в шерстяные одеяла, начало бить крупной дрожью. Настолько крупной и неудержимой, что стало трудно навести резкость – Михаил словно ослеп, только бился всем телом, как в судорогах. Рядом дрожал и трясся Молчун, за спиной подвывал пришедший в себя Матвей. Три богатыря на привале. От жара пылающих дров сосульки на волосах растаяли и по лицу, как слезы, потекла вода.
К конечностям возвратилась чувствительность и вместе с ней пришла боль. Больно было очень, но то, что болит – не отморожено.
Рядом, на набросанные на дощатый настил матрасы, опустился Вадик, с подбородком густо покрытым кровью, что делало его похожим на лопоухого графа Дракулу после плотного обеда, и, нагнувшись, заглянул Сергееву в глаза.
– Что, дружище, трясет?
Вопрос был по сути дурацким – попробуйте в таком состоянии кивнуть, или сказать что-то.
– Ну, – сообщил Вадик, – жить будете!
И это радовало.
– Ты, Сергеев, вообще, молоток! Я такого в жизни не видал. Только в кино, в детстве. Как фильм назывался – не помню, я тогда маленьким был. Но точно, как там. Равви говорил, что ты крутой, но чтоб такое!
В палатке было шумно от голосов и сравнительно тепло, даже в нескольких метрах от разогретых печей. Кто-то уже нашел ящики с продуктами и, получив разрешение, вскрыл несколько банок с тушенкой. В воздухе запахло едой, потом, порохом и кровью. Трупы из палатки выбросили, но доски пола были залиты основательно.
– Настоящий запах войны, – подумал, приходящий в себя Михаил. – Жратва, выделения и смерть.
– Спасибо.
Сергеев обернулся уже бодрее – все-таки отогрелся. Это был Подольский – лысый, синегубый и синеносый, страшный, как сама смерть.
Михаил попытался улыбнуться в ответ, но только скорчил рожу.
– Интересно, – сказал Вадик, – этот зусман – надолго? Если на день-два, то перекантуемся, не баре. А ежели на пару месяцев – тогда – все. Пиз…ц! Причем всем.
Сергеев помотал головой и промычал что-то невнятно.
– Что, Миша? – переспросил Вадик.
– Не будет, – выдавил из себя Сергеев. Получилось «нэ уде», но понять, все-таки, можно было.
– Что – не будет?
И тут Сергеева, как прорвало – подвижность разом вернулась к губам и языку.
– Долго это не будет.
– Почему?
– Мне объясняли – это как труба длиной в десять километров. Как глаз бури – знаешь, что это такое? Ни ветерка. Холодный воздух падает вниз, теплый – летит вверх. Теплообмен, только с верхними слоями атмосферы. Если тебе от этого легче – там наверху сейчас тепло и сыро. А здесь, кажется, птицы позамерзали. Я никогда о таком холоде не слышал. Я слышал о перепадах в пятнадцать градусов. Сколько там было снаружи?
– Хер его знает, – беззаботно сказал командир штурмовой группы, – ну, не меньше минус сорока, сорока пяти. У меня термометра нет. Блин, я думал – мы в землю вмерзнем. Так сколько это будет длиться?
– До первого порыва ветра.
– Ну? – удивился Вадик. – А если его не будет?
– Будет, – сказал Сергеев, – куда он денется?
– Курить будешь, – простучал зубами Подольский. – Тут ребята ящик сигарет нашли. Хорошо жили, бляди!
Табачный дым наполнил легкие и, в первый момент, подействовал на Сергеева, как стакан водки, выпитый на голодный желудок.
