– Ты, – сказала она, щурясь, – что собираешься делать? Демонстрировать свою проницательность?
– А что – не надо?
– Интересный ты тип, Сергеев. Не надо. Спрашивай.
– Ты тоже, моя милая, женщина небезынтересная. Долго занималась этим делом?
– С девяносто четвертого. Готовила серию статей и передачу для телевидения.
– Что-нибудь вышло?
– Не-а. Две статьи в урезанном виде. Ну, что-то вроде: если кто-то кое-где у нас порой…
– И все?
– И все, – сказала она, глядя на него поверх края чашки все с той же невинностью, – а что могло быть еще?
– Никто ничего тебе говорил? Ничего не обещал? Ничем не грозил? Никто не предлагал выкупить материалы?
– Ну, предлагали, – неохотно сказала она.
– Блинов?
– Ты что? – удивилась Плотникова, – Разве мы будем ручки пачкать? Этим есть кому заняться.
– Но ты уверена…
– Да, я уверена.
– Ты взяла деньги?
– Нет, я не взяла денег.
– Что ты взяла?
– Я взяла, – сказала Плотникова зло, – нормальную жизнь, отличную, хорошо оплачиваемую работу, отдельную квартиру, машину…
– Значит, ты взяла деньги.
– Нет, я взяла возможность все это заработать. Своей головой, пером, не задницей, заметь и не передком, хотя были предложения, а пером. Мне дали возможность работать, а это круче чем деньги. Кстати, почему ты не спрашиваешь об альтернативном предложении?
– Я спрашиваю. Каким оно было?
– Я люблю свою дочь, Сергеев.
– Вот даже как?
– Да, вот так. Я не брала денег, Сергеев. И не брала щенков.
– Материалы отдала?
– Конечно. Все, что было. И копии, и оригиналы.
– Зачем говоришь неправду сейчас?
– Ты и сам прекрасно знаешь, что если бы я отдала все, то с тобой бы не разговаривала. Некому было бы разговаривать.
– Не факт. Только мертвые гарантировано молчат. Вероятно, ты заранее запаслась страховкой.
– Не сомневайся, страховка превосходная. И еще – теперь я могу пастись где угодно, а если забредаю не на свою полянку, кое-кто, например наш друг Блинчик, при встрече намекает мне кого трогать не надо. Или мой главный редактор объясняет. Или просто звонят. А при случае и подбрасывают материальчик о тех, кого трогать можно и нужно. Факты – просто неубиенные. Выгодная сделка? А я-то и сделала – всего ничего! Только лишь закрыла рот, когда убедительно попросили. Ну, где осуждающий взгляд? Где презрительное похмыкивание?
– Да не будет презрительного похмыкивания, – сказал Сергеев, – и осуждающего взгляда не будет. Не уверен, что поступил бы иначе, в твоем случае, естественно. На твоем месте.
Потом подумал и добавил:
– Я и на своем месте, в общем-то, поступаю почти так же. Хороший дом, красивая жена, что еще надо человеку… Помнишь?
– Помню, – сказала Вика. – Только у тебя и жены-то нет.
– Дом есть.
– Да, дом есть.
– И ты есть.
– Ты уверен, что я есть?
– Уверен. Только не уверен, что у меня.
Она посмотрела не Сергеева, по-птичьи склонив голову набок, уже открыла рот, чтобы ответить, но передумала.
– Для всех, – сказал Михаил, – ты была и остаешься независимой журналисткой, человеком у которого нет хозяев. Для меня тоже. Считай, что ты мне ничего не говорила.
– Спасибо за сочувствие, но хозяева у меня, получается, есть.
– Я бы не назвал это сочувствием. Скорее – пониманием.
– Ох, Сергеев, что может в этом понимать человек, у которого нет хозяина?
– Я не уверен, что у меня его нет, – сказал он. – Может быть, я просто об этом еще ничего не знаю?
Температура падала так стремительно, словно где-то там, за облаками, в верхних слоях атмосферы, открылось окно, и вниз хлынул космический холод.
Когда подоспевшие Вадиковы гвардейцы выволокли их из прибрежных зарослей, одежда моментально схватилась ледяной коркой и стала колом, царапая немеющую кожу. Сводило мышцы – от ног и до лица, нос и кончики пальцев начали белеть. Повернув негнущуюся шею, Сергеев посмотрел на то место, куда пять минут назад рухнул вертолет. Даже масляных пятен было не видать на черной и блестящей, как тушь, водной глади – лопнуло несколько пузырей и из-под воды с уханьем вырвались остатки воздуха.
Река на глазах схватывалась льдом – поражала нереальность происходящего. По воде разбегались слюдяные пластинки, потом, с тихим похрустыванием, превращались в ледяное поле, ползущее от берегов к середине реки. От рассыпанных то тут, то там полыньей валил густой пар. Воздух, пронизанный неземным холодом, сгустился до плотности глицерина, трещали ветки деревьев, у земли клубился, похожий на трубочный дым, сизый туман.
– В палатки! – заорал Вадим, и в это время от холода у него лопнула нижняя губа, и по подбородку потекла густая, почти черная кровь. – Там печки – и топить, топить!
Он сообразил, что возле палаток остались часовые, и проорал то же самое в уоки-токи – до палаток надо было еще добежать.
Сергеева, Молчуна и Матвея несли через заросли, как бревна на субботнике – с той же целеустремленностью и осторожностью. Благо, ударов хлещущих по телам веток они не чувствовали из-за окоченения.
