А когда Ада подняла взгляд и сверкнула глазами, в сердце Савинкова вонзилась раскалённая игла.
— Charmante, — только и прошептала графиня, к которой разом вернулось хорошее настроение.
«Сюда бы Ежова», — со мстительным восторгом подумал Савинков.
Кликнули Юсси, а с ним и Марью, ибо пришла пора подавать на стол. Оба не сразу узнали Аду, но, узнав, отреагировали по-разному. Марья обмерла и застыла как бы в мистическом благоговении, а на лице Юсси неторопливо сменились прежде невиданные выражения великой эмоциональной насыщенности: настороженность, изумление, похоть, алчность, подозрительность и ледяной гнев. Финн ничего не сказал, развернулся на каблуках и вышел. Марья осталась.
— Ну, как тебе? — спросил Воглев.
— Прямо царица, — выдохнула Марья. — Как есть царица библейская.
— Во-от, видишь! — Воглев крякнул, донельзя довольный, и от этого Савинков стряхнул оцепенение.
— Вижу, ваш желудок пуст, Антон Аркадьевич, — запустил он когти в ранимую душу невидимки. — Не пора ли нам ужинать? Марья!
За столом воздали должное ликёрам, кроме Ады, которая мало пила, много ела и не снимала с себя золота. Говорили всё больше о партийной работе и об ответственности перед народом.
— Как вспомню, что рабочие голодают, сразу жрать хочется, — пробубнил Воглев с набитым ртом.
— Нам нужно крупное дело. Такое, чтобы по всей России заговорили, — графиня Морозова-Высоцкая вошла во вкус убийств и экспроприаций. И хотя не участвовала к акциях лично, плоды ей всё больше и больше нравились.
— Предлагаю убить Святополк-Мирского, — со значением отпустил Савинков, чтобы произвести впечатление на дам. — И приговор на столе. От тайного суда чтоб.
— А вы азартны, Борис Викторович! — прокомментировал нигилист. — Исполнять-то мне.
— Каждому — своё, — парировал Савинков. — У вас талант исполнителя. Надо пользоваться им, если есть.
— Верность и преданность без удачи не вознаграждаются, — тихо сказала Ада. — Я буду молиться за тебя, дорогой.
Удивительно было слышать от неё слова о молитве к Тому, существование Которого она с такой категоричностью отрицала ранее. Зальцберг на глазах изменилась. Теперь она не посмеивалась над нелепым троглодитом. Какая-то несвойственная ей девичья задумчивость облекла барышню из Питера и укротила нигилистическое буйство.
Невидимка обратил к ней своё туманное лицо, красные круги зрительного пигмента повернулись в воздухе.
— А ты, любовь моя, — нежно спросил он. — Кого бы ты хотела?
— Я? Царя, — горячо прошептала Зальцберг.
Савинков поднял брови.
— За что?
— Царь — икона самодержавия, — прежним тоном ответила Ада. — Если свору царедворцев оставить без кумира, вы увидите, как скоро изменится страна.
— Пробовали уже с Александром Вторым, — рассудительным тоном бывалого «беса» заметила Морозова-Высоцкая. — Палочку только добавили в имени следующего царя. Ах, да, получили ужасную реакцию, в которой пребываем по сю пору.
Ада зарделась.
— Надо не только царя, надо весь род Романовых истребить, — пылко заявила она. — Чтобы наследников не было. Всех.
— До основанья, — севшим голосом поддержал Воглев.
— Вот это, я понимаю, нигилизм, — Савинков цинично хмыкнул и все стихли. — В этом я вижу истинный глобализм. С ним гордость паче сатанинской, а с тем самоуничтожение, — Савинков хотел сказать «самоуничижение», но вырвалось и он продолжил, не исправляясь: — Это путь в бездну, вот что во всём этом лично для меня ужасно. Хотя ужасного во всём этом нет, оно просто невообразимо. Террор заведёт нас в преисподнюю. Впрочем, простите, я пьян.
Зальцберг расхохоталась. Савинков смущённо потупился. Воглев по-медвежьи заворочался, стул под ним заскрипел.
— Может быть, Ада и права, — задумчиво возразила графиня. — Убрать всех наследников, уничтожить самодержавие, как во Франции сделали. Пускай за власть в России борются политические партии, а не семьи, и будет у нас парламентская республика.
— Значит, террор! — глаза Савинкова блеснули.
В коридоре послышался шорох. Савинков открыл глаза и положил ладонь на холодную рукоять револьвера. Непривычно было обнаружить себя в нижней комнате, куда давно собирался перебраться. Непривычны были звуки за дверью. В мансарде он отдалялся от жизни дома, а тут влился и сторожко реагировал.
«Почему я здесь? — думал Савинков. — Забился как зверь в нору. Чего я здесь хотел? Почему не пошёл наверх?» Комната была запущенной, но просторной и значительно лучше обставленной. Он спал на широкой кровати. Хватило места положить рядом с подушками револьвер, не опасаясь, что он брякнется. По кровати можно было кататься с боку на бок и даже поперёк. Савинков привольно развалился на ней вместо того, чтобы скукожиться на диванчике покойного Штольца. Он почувствовал, что выспался, только жутко хотелось пить и ломило в висках. К счастью, спал в одежде, то есть наверняка обошлось без конфуза, да и возни было меньше.
