Опустив ноги на пол, Савинков кое-как обулся. Облачился в жилетку. Стянул со стула пиджак. Большое ясное зеркало в овальной раме на цапфах отразило щеголеватого мужчину со слегка помятым и несколько мученическим (к головной боли добавилась тошнота), но от того тем более благородным лицом. Савинков подкрутил усики, огладил костюм, поворачиваясь перед зеркалом так и сяк, покачал его вверх-вниз, убедился, что с любого ракурса хорош или по крайней мере сносен, и покинул спальню.
В чисто прибранной столовой графиня раскладывала пасьянс.
— Bon matin, madame.
— Ca va, monsieur Savincov? — с иронией, переходящей в лёгкий сарказм, осведомилась Морозова-Высоцкая, отложила карты и посмотрела на него, будто ожидая насадиться зрелищем позора.
«Бывало хуже, но не было гаже», — сказал он себе, однако в нём взыграл варшавский гонор. Савинков незаметно загнал ком из горла обратно в пищевод и ответил с некоторой галантностью:
— Ca allait mieux, mais jamais plus merveilleux.
Затем доброжелательно кивнул, отвернулся, чтобы графиня не видела его лица, когда ком рванулся обратно, и чинно прошествовал к выходу.
— Возьмите что-нибудь на кухне, Марьи нет, — добавила ему в спину Аполлинария Львовна самым обыденным тоном.
Савинков остановился. Проявляя учтивость, повернул голову. Его слегка качнуло.
— Я её с поручением услала в город, — на устах графини заиграла победная улыбочка, словно она задумала хитрость, да не одну.
— О-о, — только и ответил Савинков, бледно улыбнулся в знак признательности и поспешил на свежий воздух.
Папироса заглушила дурноту и пробудила интерес к окружающей действительности. Воглева он нашёл в подвале. Невидимка в рабочей блузе возился с машиной жизнеобеспечения у дальней стены и негромко разговаривал с Кибальчичем. Воздух был пущен на малый напор, чтобы долго не пересыхал рот, и голова издавала негромкий речитатив. Воглев всегда так делал. На даче инженерам больше не с кем было вести продолжительные беседы, а поговорить хотелось.
— Взорвать бомбу на заседании Комитета министров? — переспросила голова, печально взирая на дверь, в которую заходил Савинков. — И где вы находите шанс на успех? Любое дело можно разрешить просто, логично и красиво, но этот способ всегда неправильный. Подобный вашему замысел строится без учёта массы смежных обстоятельств, значительно затрудняющих дело и усложняющих процесс, лишая его эстетики.
— А вот и Борис Викторович! — приветствовал невидимка.
— Зашёл проведать, — с похмелья Савинков избегал разглагольствований, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего.
— Вчера был незабываемый вечер, — деликатно прокомментировал Кибальчич.
Савинков опасливо покосился на него и смолчал.
— Помните, как мы посвящали Аду? — спросил Воглев, переходя к аэратору позади подставки.
— С трудом.
— И что потом было? После того, как мы ей показали подвал?
— А мы ей показали?
— Вы не помните?
— Теперь начинаю смутно припоминать, — соврал Савинков.
— Как вы к Аде приставали, — глумным тоном продолжил невидимка. Грязные пальцы его были видимы и мелькали с ловкостью необыкновенной.
— Помилуй бог, — не поверил Савинков.
— Впрочем, я не ревную. Пускай Ежов беспокоится.
— Кстати, где она?
— Отправилась в город вещи собрать, чтобы переселиться к нам.
— О-о, — только и сказал Савинков.
— Что?
— И вы её отпустили?
— Ада не выдаст тайны. Она столько носила секретов в приватной почте, что знакомство с Николаем Ивановичем едва ли послужит поводом продать нас полиции.
Савинков подумал, надо ли говорить, но всё же сказал:
— Она взяла драгоценности?
— Я ей подарил!
— Она не вернётся, — на душе у него стало холодно и пусто, ощущение утраты явилось моментально и оказалось всецелым.
— Вы не доверяете проверенному товарищу?
— Я доверяю разуму, — меланхолично ответствовал юрист. — Ада была предана ячейке, пока была бедна, как всякий бедняк предан делу справедливости, пока нажиться ему не дают люди и обстоятельства.
— Да что вы такое несёте! — троглодит даже оставил работу, выпрямился и развернулся к нему. — Вы не…
Но тут заговорил Николай Иванович, и Воглев немедленно замолчал, прислушиваясь к авторитету.
— А ведь Борис Викторович прав, и я разделяю его мнение. Пауки, темнота, грязь, отрезанная голова, — мягко сказал Кибальчич. — Какой здравомыслящей барышне это понравится? Я нашёл Аду Зальцберг исключительно здравомыслящей и по этой причине буду сильно разочарован в своих аналитических способностях, ежели она вернётся.
— Ада придёт. Не сегодня, так завтра, — рыкнул Воглев, швырнул железячку на что-то железное и быстро вышел.
Революционеры проводили его слегка испуганными взглядами.
— Мы сделали человека-невидимку, и вот он каков, — печально сказала голова.
— Антон Аркадьевич заметно изменился после операции, — осторожно заметил Савинков. — Как вы полагаете, это от осознания могущества или от регулярного приёма стрихнина?
