— Здравия желаю, господа хорошие, — вежливо обратился полицейский к мутной компашке мастеровых и разночинцев. — Документики готовим. По долгу службы вынужден вас переписать. Кто у нас на учёт не встал, тот пойдёт со мной в околоток записываться и штрафоваться. Такие дела.
— Чего вдруг? — рыкнул Воглев. — Решали же вопрос летом. Аль начальнику ещё занести надо?
Он сидел, опустив голову, окружённый табачным дымом. Из-под надвинутой на нос шляпы его лица почти не было видно. Кожа на щеках, увлажнённая туманом, имела неестественный вид, как белая вощёная бумага, щетина под носом и на подбородке скрывала просвечивающие кости черепа. Только кровяные прожилки и яма рта заставляли усомниться, нормальный ли это человек или больной далеко зашедшей заразой.
— Антон Аркадьевич! — воскликнул городовой. — Ну как так можно? Порядок-с должон быть. У нас приказ, мы люди подневольные. Договорённость в силе, однако закон блюсти надоть. В меру, так сказать, нашей испорченности.
— Зайди к графине, — распорядился Воглев, не поднимая головы. — Пусть она скажет, ты запишешь. Ступай к ней, все будете довольны, и ты, и околоточный.
— Я не за тем, — отмахнулся городовой. — Вы и так весь участок подводите. Не спрашивали — не спрашивали, ваше счастье, а сегодня особый случай. Кого без прописки найду, заберу. Да не журитесь, просто на учёт поставим и отпустим. Деньги такоже приготовьте, без них не обойдётся никак.
— Утомил, дьявол! — вскинулся Воглев.
Городовой вытаращился, затем деловито направился к нему, положив ладонь на эфес полицейский сабли.
— Антон Аркадьевич, вы ли это?
Невидимка осклабился во всю свою чёрную пасть и снял шляпу. Вид его оказался неожиданно пугающ даже для «бесов», которые за время перекура присмотрелись к одёжке и обратно поверили, что имеют дело с нормальным человеком. Тем ужаснее предстал невидимка перед непосвящённым. У него не было лица. Вместо глаз в ямах пылали отблески геенны огненной. Над ними висел мутный белёсый ком головного мозга, увитый розовой паутиной кровеносной сети, их прикрывали розовеющие прожилки мышц. Сквозь всё это можно было разглядеть спинку скамейки и сосны за ней.
Влажный беззубый зев распахнулся посреди поросли намечающихся усов и бороды, и в нём зашевелился обложенный белым налётом язык.
— Не спрашивай, кому грозит Невидимая Рука, если думаешь, что она грозит не тебе! — исторг грубый рокот изуродованный троглодит.
Полицейский ахнул, схватился за сердце, но отважно шагнул навстречу чудовищу, как мимо пустого места пройдя мимо Савинкова.
— Ах, не зря к вам зашёл, — от всей души заявил городовой. — Вот же ж свилось кубло бесовское. Мы-то в околотке гадаем, взаправду ли всё, что о вас дачники судачат. Нипочём теперь не откупитесь.
Невидимка расхохотался ему в лицо. От демонического ржача городового шатнуло. Он глубоко вздохнул, покачал головой и сокрушённым голосом продолжил:
— Ужоснах, но ничё, все в охранку пойдёте, сукотники. Кровью блевать и признательные давать показания…
Савинков истово перекрестился и выстрелил ему в затылок.
Туманный день погрузил столицу в непроницаемую пелену, как ёлочную игрушку в коробку с ватой. Хоронили Филиппова. Толпа скорбящих собралась на Новодевичьем кладбище, чтобы, раз уж не отстояли панихиду в Воскресенском соборе, то хотя бы присутствовать, когда будут выносить гроб.
Анненский в штатском платье стоял в охранении на краю людского скопления. Наблюдал подозрительных и готов был к решительному вмешательству, если бы кто-то в его секторе ответственности повёл себя агрессивно при приближении высоких лиц. Сейчас все великие люди находились в соборе, окружённые надёжными людьми и переодетыми жандармами. Александр Павлович позволил себе отвлечься и смотрел, как с увядшего дерева время от времени падает жёлтый лист осенний прямо на снующих по булыжнику голубей. Голуби клевали брошенное чьей-то щедрой рукой пшено и не волновались. Захотелось разбежаться и врезать по ним с ноги. Анненский даже услышал и почувствовал, столь велика была грёза: пинок, хлопок, полетели перья. Попал!
Когда жандарм вынырнул из сладких грёз, к удивлению своему обнаружил практически рядом знакомую сутулую фигуру. Нерон Иваныч в ватном картузе, тёплом пальтишке нараспашку, из-под которого выглядывала новёхонькая кубовая рубаха с жар-птицами, пестрядевых портах и залихватских сапожках гармошкой, наряженный как на праздник, но всё же не ярко, пробирался с пролетарской деликатностью к своему куратору. Протиснулся, кряхтя, протянул окостенелую от иглы и дратвы ладонь.
— Почто заявился? — негромко выцедил Анненский. — Тебя кто сюда звал?
— Такого жирного фазана угрохали, грешно не посмотреть, — заявил Нерон Иваныч, будто хвастался добычей. — Мне баба газеты читает, когда я не стукаю, а тихонько подшиваю и не пьян. Вот, зашёл глянуть, как оно на самом деле.
Сапожник был весёлый, но не навеселе. Он совершенно открыто воспринимал похороны начальника сыскной полиции с ликованием. И для многих простолюдинов, понял ротмистр, это тоже не похороны, а парад.
