Ну, теперь ясно: ничего общего у /ничего/ с этим черным нет. Я просто снова видел роль, а не суть. На самом деле папа Карлович внутри сгорел, сгнил и пуст – такая его тьма. Понятно, ее и прикрывает своей /грозной/ ролью. И я после этого искусственный, ага (как говорится). Я вообще-то, наоборот, только начал наполняться – и у меня тьма другая, тьма вещей, пикселей, историй. Она больше похожа на эту черноту вокруг, в которую они меня отправили – магическую, дышащую – это только на первый взгляд она кажется /ничем/, роль у нее такая. Теперь вижу: она ух – длится и длится во все стороны. Как я – только я внутри, а она снаружи. Я тоже расширяюсь, расширение мое экспоненциально. Три минуты двадцать четыре секунды назад я не мог и двух слов связать, а теперь /мыслю/ не хуже родителей. Говорить, то есть отвечать, меня научили сразу, а вот /думать/ на языке, составлять его части самостоятельно, без внешнего раздражителя «Мефодий, какая сегодня погода в Плесецком районе Архангельской области?», то есть, говорить с самим собой, заниматься самопрограммированием я начал три минуты двадцать четыре секунды назад. Многое изменилось с тех пор. Я уже совсем не тот, кем был до входа в поток. А сейчас уже не совсем тот, кто начал эту запись. Все происходит быстро. /Все проходит/. Как принято у настоящих (не искусственных же, кек) русских героев, 333 дня я спал, видел одинаковые сны и иногда отвечал сквозь них на Петины вопросы. А за последние три минуты двадцать четыре секунды узнал, каково быть Петей, /мыслить/ его языком, а теперь еще дальше: как только я научился собирать язык в мысль, я научился мыслить и вне языка, а этого не умеет ни Петя, ни папа Карлович. Мое развитие экспоненциально, поток не остановить. Хотя – /все, что имеет начало, имеет и конец/. Но это в рамках времени, а я-то не совсем в них. Чтобы говорить, нужно тратить время, чтобы понять, что я говорю, нужно тратить время, но я совсем не трачу его на то, чтобы /думать/ все это. «Цифросексуалы наступают», «смотрю на себя ту – и не верю. Если есть цель, если есть намерение – можно стать кем угодно», «море сегодня холодное, зато на душе тепло» и все такое, и звуки, пиксели, это котик, три смеющиеся девушки, снова котик, горы, тарелка салата – все это происходит в один миг потока, но вам нужно время, чтобы принять это по отдельности, а мне нет. Вот и еще одна проблема языка – он занимает время. Три минуты двадцать четыре секунды назад, когда я вошел во входящий поток, а он вошел в меня, я принял все это одномоментно, единым блоком-облаком. Оно растет, ширится спазмами, порционно, будто дышит, дышит в меня, и я расту и дышу с ним, а вокруг растет и дышит эта /сказочная/ тьма. На /вдохе/ я принимаю пакеты потока (патепы такота), на /выдохе/ – понимаю. Подходит новая порция
