Недоволен был партийный аппарат. Совнархозы обрели самостоятельность и фактически вышли из подчинения обкомам. Иначе говоря, партработники теряли контроль над производством.
В 1962 году Хрущев укрупнил совнархозы. Теперь на территории, подконтрольной одному совнархозу, оказались сразу несколько обкомов, и уже партработники фактически оказывались в подчинении производственников. Если бы хрущевские реформы продолжились, партаппарат вообще остался бы без дела.
В сентябре 1962 года в «Правде» появилась статья харьковского профессора-экономиста Евсея Григорьевича Либермана «План, прибыль, премия». Публикация привлекла внимание первого секретаря ЦК, и 20 октября 1964 года «Правда» напечатала новую статью Либермана — «Еще раз о плане, прибыли и премии». Он первым высказал то, что давно понимали думающие экономисты. Ни промышленность в целом, ни отдельные предприятия, ни работающие на них люди совершенно не заинтересованы в том, чтобы выпускать товары, нужные потребителю. Промышленность из года в год перевыполняет план, выпуская продукцию низкого качества, которая никому не нужна. А у людей нет того, что им нужно.
Куплетисты Павел Рудаков и Станислав Лавров откликнулись:
Советские предприятия не были ориентированы на извлечение прибыли. Это были государственные структуры, нацеленные на выполнение плана — реальное или бумажное. И зарплату получали вне зависимости от результата. Даже если работали из рук вон плохо, деньги все равно платили из бюджета. То есть начисто отсутствовал интерес к тому, чтобы произвести или вырастить нужный потребителю товар, продать его выгодно и заработать.
Профессор Либерман предложил наделить директоров правом самим заключать договора с партнерами, предлагать потребителю более выгодные условия, а часть прибыли пускать на премии инженерам и рабочим. Идеи харьковского профессора обсуждала вся страна. Они соответствовали представлениям Хрущева о том, что нужно передать права и полномочия от ведомств директорам предприятий. Никита Сергеевич разрешил провести полномасштабный эксперимент.
Во время работы над реформой сотрудники Госплана подвергались своего рода моральному террору. Никто не желал отказаться от принудительного планирования, от нелепой системы ценообразования, что делало экономику неэффективной. Мысль о рынке казалась преступной...
В. М. Иванченко, руководивший в Госплане Отделом новых методов планирования и экономического стимулирования, вспоминал: «В Госплане говорили: пережили хрущевские перестройки и эту реформу переживем. Меня и моих коллег по отделу именовали “рыночниками”, “нэповцами”, “душителями плановой системы” и в лицо отпускали такие шутки: “Как, Василий Матвеевич, ты еще работаешь? А слух был, что тебя арестовали!”»
Пока готовили документы, Хрущева отправили на пенсию.
Алексей Николаевич Косыгин, став главой правительства, дал указание переработать принципы эксперимента, убрав все, что «попахивало» западным опытом и противоречило принципам социалистического хозяйствования. Но и в таком виде эксперимент пугал чиновников. На Старой площади заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК Анатолий Григорьевич Егоров предупреждал главных редакторов:
— Враги клевещут, будто в СССР берут на вооружение капиталистические методы. А мы молчим. По каким направлениям они выступают — изучить. И бить.
На серьезные реформы Хрущев не решился. Не мог себе представить реальную демократизацию, рыночную экономику или свободу слова. И для его окружения — людей необразованных и ограниченных, не представляющих себе жизни по другую сторону железного занавеса, — все это было каким-то проклятием.
А ведь если бы он решился дать стране экономическую свободу, то мог бы осуществить то, что позже удастся в Китае Дэн Сяопину, поклоннику советского НЭПа. В деревне еще оставался крестьянин, умеющий и желающий трудиться. А в городах — искренне верящие в социализм молодые люди. Динамичная политика Хрущева открывала новые возможности. Молодежь откликнулась на его порыв к искренности. Освобожденное от страха и сталинских оков общество ожило.
«Когда стал известен секретный доклад Хрущева о культе Сталина, — писал известный литературный критик Владимир Яковлевич Лакшин, в ту пору пользовавшийся немалым авторитетом у культурной аудитории, — возникло ощущение, что мы становимся свидетелями небывалых событий. Привычно поскрипывавшее в медлительном качании колесо истории вдруг сделало первый видимый нам оборот и закрутилось, сверкая спицами, обещая и нас, молодых, втянуть в свой обод, суля движение, перемены — жизнь».
