Солнце возносилось круче, становилось ярче. Я вернулся в центр - поглядеть, осмотреться, чем город жив. До вечера времени было довольно.
Возле блинной 'У тещи' я вспомнил, что не успел позавтракать. Я зашел, потребовал блин. Мне предъявили. Я съел.
Я уже упоминал, что на многих горожанах, даже зажиточных, были такие же шляпы, как и на мне. Словно траур - по ком? Или прозелиты веры иудейской в нашем городе завелись? Правда, не носили пейсов, бород. Впрочем, вон, один бородатый, бредет куда-то в поисках счастья, еле влачась, бормоча под нос, с кем-то доругиваясь. Еще один прозелит, пьяный - в прозелень, сзади шел, придерживая его за фалду. Словно не пускал его к счастью, не допускал даже возможности счастья для такого субъекта, как он.
Я полагал, что еще сохранились люди - те, что помнят меня. Я вглядывался в лица сверстников, безо всякой надежды, впрочем, кого-то узнать или быть узнанным. Не очень веря, что это возможно по прошествии стольких лет. Увидеться, удивиться друг другу.
Но однажды, рассматривая витрину супермаркета, я почувствовал за своей спиной чье-то присутствие. Человек отразился в стекле, то ли любуясь витриной, то ли вглядываясь в меня, в ней отраженного. Непраздное любопытство. Я обернулся. Недовыбритый мужчина, усатый, с несвежей наружностью, с намеками на непохмеленность, лет, примерно, моих, отдуловатая личность которого мне смутно кого-то напоминала. Одет небрежно, выглядит неважно. В шляпе, как водится, на голове.
Вопросительное выражение его лица сменилось восклицательным: узнал!
- Женька?
- Бухтатый!- признал и я бывшего приятеля. И тут же ему напомнил, что меня Гена зовут. Ибо в книге жизни был записан под этим именем.
- Так ты полковник теперь? Офицер! - Ресторанчик, куда он меня завел, не отличался изысканностью. Но цены были приемлемые, рассчитанные на средний класс. - В милиционера эволюционировал! А я, видишь, в люди не вышел - вышибли. Вынужденно живу в нужде. Хоть и мучительно стыдно жить так. Но ничего, прорвемся, - безо всякой уверенности, но и без уныния заявил Бухтатый.
Он снял шляпу. Пот, скопившийся под, хлынул за ворот. Было нежарко, но и лоб его был покрыт мелким бисером. Время оставило на нем свой след, наступив на лицо жесткой подошвой.
Носились полуголые официантки с подносами, возбуждая аппетит своими формами. Тут же какая-то собачонка крутилась, умудряясь попадать под ноги сразу всем. Но ее не гнали, вероятно, числилась в завсегдатаях.
- Курица непорченая замороженная... - читал Бухтатый строки меню.
- Непорочная, - сказала официантка, кругленькая, словно нолик, склоняясь над нашим столом. - Завороженная.
- Завороженная, - повторил Бухтатый. - Кура - что? Птичка Божья. Что непорочная, вполне может быть. Может, все же зажаренная?
- Завороженная, - сказала подавальщица, твердо настаивая на своем.
- Или зараженная? - сомневался Бухтатый.
- Что-то у вас куры кругом, - сказал я, вспомнив, как ел их, сидя в засаде. Эта замороченная курица, помнится, навеяла сон.
- Поддерживаем отечественных производителей, - сказала официантка, склоняясь еще и вываливая баллоны едва ль не на стол.
- Ты, Нин, чего-нибудь другого нам принеси. - Попросил Бухтатый. Официантка, вихляясь, отошла за этим другим. - Я вышибалой работал в этом шинке. Пока самого не вышибли за деликатность. Видел? Наела грудь. Как она тебе?
- Ничего. Навороченная. Здесь у вас что, бордель?
- С чего бы?
- Сужу по обслуживанию в вашем кафе.
- У нас только показы. А проказы и проституция запрещены. Вот погоди, Людка скоро появится. Хозяйка этой харчевни. Моя первая половая любовь. У меня это чувство до сих пор хорошо сохранилось. Вот женщина пламенная, прямо Африка. Знойная Королева, в отличие от Снежной, которой была. Помнишь ее, Жень? Эдак подойдет вплоть, дохнет холодом...
- Помню и надеюсь, что жива-здорова, и мать троих-четверых детей. Ты меня Геной зови, - посоветовал я.
- Так Гена все-таки? Накажи меня жизнь! Все перепуталось. Я и генетику с евгеникой путаю. Но Людка... У нее лицо, у нее фигура, у нее наив. У нее пропорции. Глаза - что стаканы рому. Волосья - колосья ржи. Живот, исполненный жизни. Ноги, грудь, зад...
- Овладел владычицей сердца? - спросил я, когда он исполнил псалом.
- Если бы. К ней проникнуть - разве только в виде золотого дождя. А карманы не отягощены наличными. Хоть я как жених и не последней паршивости, но живу в полном безбрачии. Потому что только ее любил, не торопя со взаимностью, дожидаясь, пока муж помрет. А теперь, потеряв мужа и молодость, еще более отдалилась. У нас, говорит, с тобой несовместимость. А какая несовместимость? Вроде оба - люди. Русские женщины к русским мужикам вообще плохо относятся. Ты понимаешь, когда некуда больше идти, впердолить некому? - Он отер с лица пот. - Рому бы... Я романтик, а посему - исключительно ром.
Я велел принести ему рому. Выпил с ним сам.
- Вот, - он показал мне фото, вынутое откуда-то из подмышки, - наш коллектив. Но здесь я почти не виден. Закрывает меня грудью своей.
