- А ближе брода нет?
- Берега заболочены, ваше благородие, господин есаул.
- Почему бы всем нам не тронуться той дорогой?
- Там от красных - красным-красно. Но ночью на лошадях, не удаляясь опушки леса, проскочить можно. Они в Семиверстово третий день сидят. Коли уж вы не согласны бросать лошадей, тогда, что ж, в объезд. А в объезд и без меня бы управились.
- Ваше мнение, полковник?
- Я не могу рисковать казной, есаул. Попадет к красным. Через болото потащим.
- Не нравится мне провожатый ваш. Если что, стреляйте этого молодца без раздумий. Космоногов! Выдвигайся вперед. Свидимся, господа.
Он открыл, а может, закрыл глаза, но вместе с движением век явилось и зрение. То же небо, те же колючие звезды. Поляна. Вот ярче полыхнул костер, и они поблекли. Месяц, словно звездокол, двигался по небу.
Сновали силуэты, в которых он узнавал: доктор, Изольда, Смирнов - сомнамбулы былого, смутные, словно тени. Да и они ли это? Ночью неочевидно, кто есть кто. Матрос, еще матрос, сколько у них матросов всего? Надо спросить. Полковника он не видел пока, но было много других призраков, общей численностью до пятнадцать-двадцати. В частности подполковник с архаическим эполетом на левом плече.
Видение не было четким и в связную картину не складывалось. Накатывало кусками, хорошо, не наезжая - фрагмент на фрагмент.
Тени, костер, ночь-заговорщица. Звезды, впрочем, еще поблекли, или их дымкой заволокло, а в следующей картинке исчезли они окончательно. Стало накрапывать. Кто-то - доктор, кто же еще - велел всем облачиться в плащи. Запаха от балахонов не было, возможно, обоняние не участвовало в ощущениях, возможно, они станут позднее вонять. Дым от костра он ощущал время от времени. Впрочем, это мог быть реальный костер, возле которого оставался доктор, и саламандры ходили в гости - туда и обратно - друг к другу.
Часовые. Дедовский ослик, Изольда упоминала о нем. Хмурый, разлуку предчувствуя. Вот и полковник возле костра. Кто с ним? Доктор. О чем? Не слышно. Прочие все легли. Костер погас, залитый моросью. Да и не нужен огонь, спокойнее без него. Часовые. Двое. Сидят не слышно, тоже, возможно, спят.
Доктор: обходит со шприцем бодрствующих и спящих, нагибается, вкалывает.
Дед. Крупно: лицо, глаза нараспашку. В Антоновом, впрочем, возрасте, даже моложе еще. Бросил шишку - не шелохнулись. Поднял, бросил еще. Спят на посту. Укол, возможно, подействовал так: побочный эффект. Или само сморило. Брезжит уже. Самый при первом свете сон.
Ослик: уже нагружен какими-то плоскими ящиками. Ясно, какими. Дед: кавалерийский карабин у него в руках.
Часовой шелохнулся. Дед замер: заметили. Окрик. Петух. Выстрел. Еще. Дед или часовой? Двое-трое вскочили, стреляют. Хорошо, звука нет: то-то пальба. Стреляют со всех сторон сообщники дедовы. Пулеметы, не менее двух. Пулеметное мясо. Бой - это больно. Дед падает, руками голову загородив. Ослик бежит по тропе назад, никем, по-видимому, не замеченный. Один, в балахоне - матрос? точно, матрос - бросает гранату, но ее рукоятка выскальзывает, снаряд падает неподалеку, задевает осколками и ударной волной Павличенко.
Ослик. Тропа. Просека. Вправо свернул. Еще свернул: есть за кустами тропа. Припустил по ней. Дальнейший путь терялся в тумане, поднявшемся от болота.
Он - теперь уже точно - открыл глаза. Было еще темно. Но в утробе ночи уже ворочалось утро.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Уже было довольно светло. Пожарный остался в машине, а я вошел.
Входная дверь оказалась не заперта, и более того - распахнута, в то время как дом - пуст. Эта пустота тут же передалась и мне. Первым делом подумалось: налет? похищение? иное зло? Озноб дурного предчувствия стиснул плечи.
Я поспешно скатился в подвал, едва не сломав себе ноги, так как ступеньки оказались непривычно круты. Пусто. Мусор кругом. Стекло. Словно здесь бушевал пьяный матрос, бил склянки. В окне полуподвала мелькнули чьи-то штаны.
Я поднялся и вышел во двор, оглядел снаружи дом, обошел его посолонь. В бане за печкой обнаружил какое-то странное сооружение, напоминавшее пулемет. Выбежал на улицу. Словно меня дожидаясь, вышел соседний дед.
- Что-то я тебя не припомню, сынок.
- Я - Генка, - сказал я. - Петров. Проживал в этом жилище.
- Нет, не припомню. Старый стал. Память пошла пятнами.
Я его тоже не помнил. Так что взаимно.
- Геологи? Так уехали. Куды? Так в Кудыкино.
- А Антон?
- А хрен его знает. С ними, сдается мне, укатил.
Семисотов вышел из кабины, с интересом прислушиваясь.
