Вероятно, наше отбытие стало событием среди собак: подняли лай, вой. Нам вдогонку взвились собачьи альты. А может, суку выдали замуж за окрестных псов, и мы ни при чем. Возник некоторый переполох, во всяком случае.
- Что это они? Словно бешенство среди них, - отметила этот факт и Маринка.
- Бешенство - не бешенство, но какое-то брожение среди бродячих есть, - согласился с ней Семисотов.
- Надо было как следует всыпать этому псу, - сказала Маринка. - Я бы лично упала без чувств, если б на меня кинулся.
Зверь затаился. Он не спит, прячется в человеке. Ждет только повода и вдруг - набрасывается, заливаясь лаем во всю свою песью пасть. Все люди - звери. Человек человеку волк и что-то еще. - То ли я так подумал, то ли майор вслух этой фразой высказался. Нет, я так не мог. Жизнь, конечно, сволочная, собачья, но не вся. Бросили меня, кинули. Но это еще не конец.
Мы вновь миновали дом, где сутки назад я в засаде сидел, а эти двое, ставшие ныне моими сообщниками, пытались меня убить. Миновали башню и дорожный знак с перечеркнутой надписью: 'Съёбск'. Добрались до реки, но, к нашему сожалению, мост оказался сожжен. Что еще более укрепило меня в мысли о посягательствах этих лже-землемеров на мою мечту.
- Ёшь твою масть, - сказала Марикна. - Ешь тя вошь, - выругался и майор.
Я-то ладно. Непонятно, почему для пожарного это явилось сюрпризом. Пришлось пуститься в объезд, потеряв кучу времени.
Околотки, околки, околицы. Около нового моста остановились.
- Садитесь за руль, Евгений Романович, - сказал Семисотов, а сам, прихватив сумку, взошел на мост. Я не сомневался, что он хочет его взорвать, но не препятствовал. На душе было весело и немного зло. Я пересек мост, пока он возился с зарядом.
Когда-то я думал, что эта река, словно время, течет - из темного прошлого в светлое будущее. Помню, плескались в этой воде, подныривая под девок, которые специально для этого забредали по шеи в нее. Сейчас по ней плыла черная шляпа, такая же, что и на мне. Собак на береге - бездомных и безнамордных - скопилось десятка два: ублюдки, помеси, выблядки, сукины дети. Действительно, не врали газеты: много было собак.
- Мост к взлету готов, - доложил пожарный, вернувшись, усаживаясь на заднее сиденье рядом с Мариной.
- От винта! - скомандовала она.
И едва мы отъехали, как мост взлетел.
- На этот раз ты сделал не так красиво.
- Я же не пиротехник, а подрывник.
Небо - самозабвенно синее, лоно родных мест. Облака - кочевые, кучевые, курчавые. Голуби крутили солнце, а солнце - голубей. С облака упало яблоко.
Веселые просторы открывались глазу: поле, чуть далее - лес. Я эту местность вдоль и поперек изведал, но поперек, пожалуй, что лучше.
Цвели одуванчики и прочие полевые плевелы, в поле пели, словно пули, шмели. 'Пошел ты в Пензу! - А ты в Пизу пошла!' Да ну вас обоих. Здесь мое поднебесье. В отличие от меня, вскормленного этой почвой, что они понимают, пришлые, в очаровании этих мест?
Память воскрешала минуты минувшего, зрение сравнивало отпечатки. Еще оставались знакомые приметы, биографические координаты, в которых начиналась жизнь. Куст в клочьях моей рубахи, облако в моих штанах. Та же глина, ручьями изрытая, тот же веер ветров. Ветер северо-западный (я его по шороху узнаю) приносил медовые запахи, от которых хмелели шмели. Жив ли тот пасечник, пропахший дымом и медом? 'Давай еще что-нибудь взорвем. - Я ж подрывник, а не пироманьяк'.
Путевой лист, путеводная звезда. Много было дано, еще больше обещано. Мир - как предстоящее представление. Жизнь - как повод для подвига. Казалась достаточно продолжительной, чтоб успеть постичь ее смысл. И все мое прошлое, будучи будущим, рисовалось не так.
Завидую я тем, кого собственный возраст всегда устраивает. Им не хочется быть старше, не горят нетерпением. Не хотят вернуть свою молодость, с присущей ей глупостью - с ее крайностями, нетерпением, вожделением.
Я унял свои страсти по прошлому. Каким бы ни было детство, счастливей уже не будешь. Родина умерла родами. Только что взорван последний мост. Прошлое, словно Китеж, под воду ушло. И лучшее, на что можно еще надеяться - простая жизнь и пустые хлопоты. Жизнь, изобразить ее ломаной линией, с ухабами обстоятельств, со стрелами внешних ударов судьбы в точках излома. Жить нестрашно, если учесть, что все равно умрем.
Поле, облако. Голубая чаша небес. Эта чаша для многих пуста.
Я посмотрел в зеркало. - Майор с лицом, словно лепешка. Я в своей черной шляпе. Маринка - флибустьер Флинт. Поле заволокло пеленой пыли. Автомобиль, движимый оккультной силой, преисполнен преследования. Трюм пуст, горизонт чист, руки чешутся.
Наверстывая упущенное пространство, мы ворвались в лес.
- Сталкиваемся друг с другом, меняем траектории, - говорил за моей спиной Семисотов. - Вот и с вами столкнуло, Евгений... Геннадий Романович. Теперь этот отрезок жизни нам с вами вместе жить. Поскольку уж преследуем одну цель, хоть и из разных соображений. Эгоизм, как ни странно, это то, что объединяет людей.
Я угрюмо кивнул. От прошлого не отошед, разговаривать с ним мне не хотелось.
