Лешка уехал в Никодимовку. А год спустя, нынешней весной, в ледоход, гитара его отозвалась Сергею. С утра он не видел Алену. Днем его мобилизовали эвакуировать с берега имущество лодочной станции. Сначала, продрогшие, до ниток мокрые, оттаскивали на взгорок понтоны, запасные причалы, шлюпки. Потом уже ради собственного удовольствия в разгуле ветра и неуемного грохота с баграми в руках спускали на воду льдины и по мере возможностей разбирали заторы близ волнорезов железнодорожного моста. Свистел в ушах ветер, и откуда-то с низовий доносил запах изборожденной талыми водами пахоты...
Алена пришла к нему поздно вечером, какая-то не похожая на себя: замкнутая и встревоженная, как будто что-нибудь случилось. Заходила по комнате из угла в угол, шевеля беспокойными пальцами. Увидела гитару на тахте. «Чья?» — «Тимки Нефедова, забегал вчера...» — сказал Сергей. А она спросила: «Почему ты не научишься играть, Сережка?» Он ответил что-то вроде: «Хорошего понемногу, не всем уметь...» И действительно, пальцем больше не притронулся к инструменту, хотя обманул Алену — гитара была его, и за год он потихоньку ото всех научился владеть ею... Но уж лучше было соврать Алене, чем предстать в ее глазах подражателем.
Благодаря этой случайности Тимка Нефедов приобрел обыгранный инструмент. А Алена в тот вечер, взвинченная, немножко странная, затеяла разговор о старости: «Это когда человек сдается, решает, что впереди ничего нет, ковыряется в грязных тряпках, думает, что все познал, и начинает учить других».
«А если просто-напросто отнимутся ноги, пропадет зрение или слух?» — резонно возразил Сергей.
Алена сказала, что он жалкий материалист, что живет хлебом единым, разозлилась и хлопнула дверью.
Разозлилась, потому что пришла с намерением разозлиться на кого-нибудь. (Старость тут была ни при чем.) Но вскоре опять вернулась и минуту-две молчала, удаляясь в угол за тахтой. Потом бренькнула на всех семи струнах и сказала: «Сережка, запомни этот день...» Он спросил: «Зачем?» Она оглянулась от порога, не ответила и ушла.
В те дни ему оказалось недосуг спросить еще раз: «Зачем?» А потом наступило Первое мая, и они завертелись в сплошной мультипликации вечеров: вечер отдыха, вечер молодежи, вечер современного танца, весенний бал — театр, школа, Дом офицеров, клуб... Он тогда не придал значения ее словам. А что-то похожее было у нее сегодня.
* *
*
Галина шла чуть впереди; и, когда она просеменила мимо своей калитки, Алена остановилась.
— Куда мы идем?
Галина обернулась к ней, поморгала непонимающими глазами и с надрывом в голосе объяснила, проглатывая звуки:
— ...Леше идем! ...больницу!
— Як нему не пойду, — сказала Алена.
— Почему?.. — Лицо ее было каким-то измученным.
— К нему я пойду одна, — объяснила Алена. — Если пойду. Или с Сережкой. Ты же звала с тобой поговорить, а не с ним?..
― Хорошо! — Галина круто повернула в калитку, словно бы уступая требованиям Алены. Будто Алена, а не она просила ее о нескольких минутах. — Я потому хотела к Леше, что ему лучше бы присутствовать! Все равно от него это не скрыть...
Алена прошла за хозяйкой в комнату, где она уже бывала не раз. Отметила не без придирчивости всегдашний порядок: дорожки вычищены, полированная мебель протерта, книги, туалетные принадлежности, пепельница на своих местах.
Галина мимоходом передвинула вазу на тумбочке у окна, подняла и опустила крышку радиолы...
Алена хотела сесть на диван, где устраивалась до этого, но отошла к стене, за прикрытие стола, чтобы говорить лицом к лицу, не присаживаясь.
— Я до сегодняшнего дня, оказывается, многого не знала, Оля... начала Галина, теребя уголок шелковистой накидки под радиолой и не глядя на Алену. — Я только сейчас все... — она показала рукой возле себя, — начинаю воспринимать... И немножко понимаю тебя... Я, можно сказать, в шоке! Не соберусь... Ошарашена прямо. Все это так неожиданно, так... сразу для меня! Я понимаю, конечно, что тебя нельзя винить... Но ведь я совершенно... — Смятение ее было настолько театральным, что сразу надоело Алене.
— О чем ты?
Галина перестала теребить накидку. С минуту непонимающе глядела на Алену, озадаченная и растерянная (по крайней мере, внешне).
— Я только что узнала о твоих отношениях с Лешей.. (Алена не повела бровью.) Я теперь понимаю тебя... Но давай честно: если кто-то из нас лишний... Ведь он меня любит, не тебя — ты же сама видишь?..
— Вижу, — сказала Алена.
— Тогда зачем ты — как это объяснить... — вмешиваешься в нашу жизнь?! И ты и Сергей — вы оба! Я не понимала, что к чему! А вы, наверно, сговорились?! — В голосе ее опять зазвучал надрыв. — Вам легче станет оттого, что мы поссоримся?!
— Помнишь, о чем мы говорили вчера, когда я была здесь у тебя?.. — Алена показала на радиолу.
— Вчера я не поняла тебя...
— Мы говорили про Лешку, — напомнила Алена.— Ты сказала: любишь...
— Да, я люблю его! — воскликнула Галина. — очень люблю, Оля!
Кого она убеждала? Алене стало вдруг очень противно все.
― Если бы ты... любила его, — ей с трудом давалось это слово, — ты не замечала бы других!
