― Да нет, с чего ты! — преувеличенно удивленная, запротестовала тетка Валентина Макаровна. — Не о тебе речь... Других хватает... Обидчивые какие...
Алена повела бровью, помолчала, глядя в тарелку, и стала есть.
― Горе с вами... — вздохнула Анастасия Владимировна.
Обед прошел в недипломатической обстановке: нетоварищеской и недружественной. Вяло переговаривались о домашних делах, о знакомых тетка Валентина Макаровна и Анастасия Владимировна. Сергей и Алена молчали. Первой завершила трапезу Лешкина мать. Отодвинув кофейную чашку, смахнула крошки со стола перед собой и, как тетка Наталья, сказала нараспев:
Ну, вы кушайте на здоровьичко... Ты, Анастасия, не торопись, пригляди за духовкой. Я к Наталье, кой-чего еще...
Сергей поднялся следом за ней, поблагодарил и отошел на Аленино место, под фотографии, стал рассматривать трех дореволюционных солдат, что вытянулись по стойке «смирно» перед фотографом.
Когда дверь за теткой Валентиной Макаровной закрылась, Аленина мать минуты две переставляла с места на место тарелки, блюдца, повертела в нервных пальцах обертку от «Чно-чио-сан», потом глянула на Алену. Как же это ты, Ольга?..
Алена отстранила недопитую чашку, сдвинула брови.
― Что она тебе сказала?
― Нехорошо ведь...
― Что нехорошо, мама?
― Да вот... С Лешкой получается... Кто эта Галина? Откуда она?..
― А какое тебе дело до этого?
― Да ведь у нее лицо, как бы это... нехорошее, — ответила мать. — И глаза... — Анастасия Владимировна замялась. — Порочные у нее глаза. Таких бояться надо.
― Это его дело, — сказала Алена. — Не твое, мам.
― Да ведь не мое, конечно, — согласилась мать. — Если бы не ты... Валентина как сказала — у меня и коленки затряслись...
Алена оттолкнула от себя тарелку, встала и, то сжимая в кулак, то разжимая гибкие пальцы, прошлась по комнате из угла в угол.
В просторной горнице тетки Натальи смешались все существовавшие эпохи, и неподалеку от массивного, на кривых, рахитичных ножках стола бодливым теленком затаился вполне современный — журнальный; на стойке черного доисторического бюро ветвился тяжелый серебряный подсвечник; над столом, посреди горницы, свисала роскошная, в семь колпаков люстра; а в углу, по-над потолком бездействовали неоновые светильники...
― Оставь это, мама! И забудь, — сказала Алена.
― Но если все же так, Ольга... Ты уж как-нибудь... — Анастасия Владимировна не выдержала и всхлипнула.
― Оставь! — прикрикнула на нее Алена, так что Сергей оглянулся. — Оставь, пожалуйста! Ничего вы обе не понимаете! — Изогнутые к вискам брови ее взметнулись, и она стала похожа на артистку сосновского театра Крамышеву в «Медее».
― Я не понимаю... — кивнула Анастасия Владимировна. — Да ведь сердце-то теперь ныть будет... за тебя...
Алена как-то странно засмеялась. И, скрывая от Сергея лицо, подошла к матери, обняла ее сзади за шею.
― Глупая ты у меня, разглупая!
― Болтай, болтай... — закивала Анастасия Владимировна. — Но уж если что, Ольга... Ты уж крепись... Люблю я тебя, чудачку... — сказала Алена, зарываясь лицом в материны волосы. — Ты у меня совсем ребенок еще... И знаешь, если бы ты осталась сироткой, я бы подобрала тебя и воспитывала...
― Дурочка ты... Набитая.
― Ну я пойду, — вмешался Сергей.
― Подожди. — Алена оглянулась. — Пойдем вместе. Мама, мы погуляем с Сережей...
Анастасия Владимировна кивнула.
― Только не пропадайте... Валя вернется — пойдем к Лешке.
― Мы будем в саду, — сказала Алена.
Сады в Южном никогда не приносили плодов. Но их выхаживали и любили. Кто-то первым завез на строительство рудника яблоневые саженцы, и пошло — от дома к дому. Одно дело — тайга кругом: и кедр, и сосна, и лиственница, и ель, а близ урмана смородины невпроворот. Другое дело — собственные яблоньки за домом, собственные рябины, собственная смородина и даже собственные березки в палисаднике! И случалось иногда, что крохотные ранетки успевали порозоветь к холодам. Но по весне около хозяйских домов сады каждый год бушевали неуемной белой кипенью. И вечерами, как мотыльки на огонь, тянулась к ним молодежь.
У тетки Натальи, кроме акации и яблонек, росла в саду красная и черная смородина, несколько розовых кустов и душистая гвоздичка.
Сергей и Алена прошли в дальний угол, где стояла обвитая хмелем беседка, и хмельной дух густился в безветрии. Но в беседку, где муж тетки Натальи соорудил столик и лавочки, Алена не вошла, остановилась поблизости.
― Куда ты ходил?
― Звонить. Антошке звонил... Не дозвонился...
Алена сорвала яблоневую ветку у своего плеча, исподлобья разглядывая Сергея, пожевала один листок.
― Почему ты сказал Лешке, что его ударили?.. Из-за шишки на затылке?
― Лешка не маленький — бегать как угорелый, — нехотя ответил Сергей. — А когда бабка рассказывала про огонек, я подумал: что, если кто-то был около него?.. Но ему я сказал на пушку. И это единственное, в чем уверен теперь... Остальное только начинает проясняться.
― Умный ты, Сережка... — сказала Алена.
― А ты не знала?
― Знала...
― Ну так вот... — Сергей отвернулся.
