Небрежничал он для Лешки. На самом деле ответы Галины внесли определенную сумятицу в его представление событий. Она утверждает, что Николай был в доме, когда Сергей стоял под окном. Это совпадало с его догадками. Но зачем она персонально для Лешки заметила, что около двенадцати часов, то есть именно в то время, когда работали копальщики, — Николай уходил из дому? Если копальщики были из ее компании — Лешка уже знает о них. Но почему тогда их оказалось двое? Где был третий? Дежурил около велосипедов? Или Костя и Анатолий Леонидович оставались дома, а Николай ходил на пепелище с кем-то другим? Тогда Галине незачем было подчеркивать лишний раз его кратковременное отсутствие…
Нахальство Сергея взбесило Лешку.
— Ты гад после этого! Ты помнишь, что клепал на нее? Помнишь?! А теперь — думать! Думать надо было до того, как оскорблять!
— Я думаю не об этом, — сказал Сергей. — Я думаю, кто той ночью мотал в Никодимовку, — она права: около двенадцати или часу — как это дело оформлялось…
Лешка сел, обхватив руками сетку кровати.
— Ты мне голову не морочь! Ты на нее клепал! Ты к чему мне говорил про ту ночь?
— Я не отказываюсь от того, что творил. — Сергей стоял, облокотившись о спинку кровати. Теперь выпрямился. — Могу доказать.
Она долго смотрела своими расширенными глазами в его глаза. И когда увяла ее самоуверенность, когда на смену ей пришел обыкновенный человеческий страх перед непонятным, а потому вдвойне опасным врагом, Сергею стало жалко ее. Он подавил в себе это чувство, но понял теперь Алену с ее неуместной жалостью.
А Лешка во время непонятной для него паузы распахнул рубаху и сгреб в пятерню медальон, готовый сорвать его. Чертовски противным показался Сергею этот заведомо театральный жест.
Галина повернулась к больному.
— Пусть он уйдет, Леша!
— Я бы хотел поприсутствовать… — заметил Сергей, как на школьном собрании.
— Говори при нем! — потребовал Лешка.
— Нет! — выкрикнула Галина. И что-то в голосе ее, в решительном выражении лица подсказало Сергею, что отныне командует уже она. С невеселой усмешкой подумал, что мало-помалу все становится на свои места, и уже не Лешку спросил, а Галину:
— Так я пойду?
Галина сверкнула на него глазами.
— Иди! Гад ты ползучий! — сказал Лешка ему в спину.
И пока он закрывал дверь, пока уходил по коридору — из палаты не донеслось ни звука.
Алена прогуливалась в стороне кедровника, и Сергей мысленно одобрил ее за это. Не хотелось идти сейчас в дом тетки Натальи, разговаривать с преуспевающим стоматологом, с Анастасией Владимировной, а может быть, и с Лешкиной матерью…
Алена подождала его. Сергей показал на кедровник: «Пошли туда…» Она пристроилась идти рядом.
Было бы нечестно с его стороны молчать и на этот раз, когда Алена почти сопровождала его в непредугаданном визите.
— Я теперь тоже не знаю, что еще делать, — сказал Сергей.
Она помедлила, глядя в зеленые кедры на опушке.
— Зачем он звал тебя?
Сергей куснул губы, не зная, как потуманней изложить ей эту щекотливую тему. Но туманные формулировки не годились на этот раз.
— Хотел, чтобы я при нем доказал… и при ней, что у них там с Николаем…
— А ты говорил ему?
— Говорил…
— Зачем? — осторожно спросила Алена.
— Так надо, Алена! Надо… Сейчас не до… либеральничанья! — Она кивнула, не глядя на него.
— Доказал?..
— Нет, — коротко ответил Сергей. — Она не дала… — И на всякий случай добавил: — Вытурила.
Алена переплела у груди свои гуттаперчевые пальцы, выгнула их. Вздохнула.
Кедровник встретил их завораживающей полуденной тишиной. На опушке, несколько особняком, росли кряжистые, широколапые и толстостволые кедры, глубже в лес кроны их становились уже и бок о бок тянулись высоко к небу. Зимой, во время занятий, когда вдруг вспоминалась Никодимовка, чаще всего вспоминался кедровник. Можно бы на закате разжечь костер у медвежьего лабаза и печь клейкие смолистые шишки. Орехи еще наливаются — как молоко, но запаху достало бы на километры вокруг… А потом, когда вместе с короткими сумерками угаснет костер, плыть бы на чуткой «Наяде» по темному Никодимову озеру и угадывать случайные звуки издалека: то звякнет уключина у Кирасировки, то гукнет филин, то где-то не вовремя заскрипит журавль…
— Что будем делать, Сережка?
— Не знаю, — повторил Сергей.
Алена с горечью, адресуясь в пространство, сказала:
— А ведь надо что-то предпринимать!
— Это, может быть, нечестно… Не по-мужски, что ли… — Сергей замялся. — Но я уж не знаю. Пойди к нему еще ты, поговори, если можешь.
— Один раз мы уже говорили… — сказала Алена, Сергей пнул трухлявое бревно подо мхом. — Но я пойду, попробую еще. Что мне сказать?
— Скажи, что на его месте сейчас только одно: пойти куда следует самому и обо всем рассказать. Обо всем; что он знает!
— Ты не представляешь, как это трудно…
— Представляю, — сказал Сергей. — Но у нас нет другого выхода, Аленка! — Он редко называл ее так, и она посмотрела на него.
— Ты иногда бываешь добрым-добрым, Сережка…
— Я с тобой всегда добрый, — огрызнулся Сергей.
— Нет, не всегда… — возразила Алена.
