Села и достала свои записи.
– Привет, Фьоре, – подошел Торрес.
– Привет, Педро. Извини, я тебя не заметила.
– Называй меня Торрес.
– Ладно, ладно.
– Чем займешься? Математикой?
– Нет, испанским.
– Ясно.
Он сел рядом, от него вкусно пахло. «Приятно, а не вкусно», услышала я в голове мамин голос. Попробовала сосредоточиться на том, что написано в учебнике, но все равно чувствовала, что он сидит рядом. Время пролетело быстро.
– Умираю с голоду, – вдруг сказал Торрес.
– Который час?
Он поглядел на дисплей телефона:
– Двенадцать двадцать семь.
– Последний раз я так долго занималась, только когда готовилась поступать сюда.
– Где ты занималась?
– В смысле – где?
– На каких курсах?
– Дома, с мамой.
– А-а, извини.
– За что?
– Ни за что. Идем в буфет? Съедим по сэндвичу. Если там больше одного ломтика ветчины, то я угощаю. – Он покраснел.
– Скажешь тоже! Где это видано, чтобы в сэндвич клали больше одного ломтика?
– А вот и нет! Говорят, в библиотеке потерялась одна книга, а в ней – тайная история школы, и там сказано, что в понедельник 12 мая 1967 года одному пятикласснику дали сэндвич с тремя ломтиками салями! Он умер – печень не выдержала. С тех пор внутренние правила запрещают класть больше одного кусочка мяса в сэндвич.
– И много ты таких историй знаешь?
– Кучу.
Ты смотри!
Обедала с Торресом
Хватит.
Ну?
Вы теперь пара?
Мы просто поели, Айе. Это же Торрес! Ты чего?
Ммммм.
Ладно, молчу.
Я записала в тетради все, что помню о маме:
Как она приносила мне молока на завтрак.
Как давала Мэгги свою сумку поиграть, пока сама работает.
Как разрешала не ходить в школу и в сад в какой-нибудь день, и мы ехали в кондитерскую есть торт.
Как заплетала Мэгги сложные косы или делала ей много-много хвостиков.
Как занималась со мной испанским.
Как останавливала машину, если увидит в витрине магазина красивый платок, и бежала покупать его.
Как пела песни Сильвио Родригеса.
Как везде и всюду читала.
Как изображала, как поет Долорес О’Риордан, а мы просили ее не выть.
Как целовала папу, а мы корчились, как будто нас вот-вот стошнит.
Как они с папой готовили что-нибудь вкусное.
Как она скакала и плясала.
Как играла с Мэгги в ее игрушки.
Как мы смотрели, как она работает за письменным столом, а на двери висит табличка «я работаю».
Как провожала меня на автобусную остановку и ждала, что я сяду и помашу ей на прощание.
Как обнимала меня так крепко, что дыхание перехватывало, и говорила, что будет любить меня всегда-всегда.
Школьный психолог очень приятная.
Мы поговорили о том, как все было раньше, как мне жилось, что я делала, как вставала, завтракала и все такое.
Обалдеть! Я столько всего делала раньше, чего не делаю теперь!
Мы договорились встречаться раз в неделю, но она сказала, что можно в любой момент позвонить ей, зайти к ней в школе или в ее частный кабинет.
Ее зовут Мария Клара, она взрослая, маминого или даже бабушкиного возраста, и я все никак не пойму, почему волосы у нее совсем седые, а лексикон как у подростка?
Когда я зашла в кабинет, она убрала журнал
– Привет, Фьоре! Как дела?
– Хорошо, Мерседес.
– Позови Мэгги.
– Погоди, найду ее. А, вот она!
Я оставила их поболтать. Мэгги любит Мерседес, рассказывает ей обо всем на свете, рисует рисуночки. Я делала все то же самое для Каролины. Мне нравится, что тетя тоже любит мою сестру.
В школе я почти все время общаюсь с Айе. Девчонки очень изменились: Ева курит и повсюду таскается со своим парнем, они постоянно целуются и обсуждают, когда займутся
– Ты просто еще маленькая, – сказала она мне на днях.
«Маленькая», так и сказала. Вот тупица! Да если бы она только знала…
Сегодня кто-то позвонил в дверь. Это к папе.
– Пап, к тебе какой-то господин.
– Скажи, я сейчас не могу.
Я вернулась к домофону:
– Извините, он говорит, сейчас не может.
– Мне нужно поговорить с ним. Передай ему, это доктор с работы.
Я передала:
– Пап, он говорит, что с работы.
– Скажи, я сейчас не могу. Позвоню ему потом.
Я спустилась. Стало неловко то и дело возвращаться к домофону.
– Здравствуйте! Папа просит его извинить, он неважно себя чувствует.
– Не стоит извиняться. Я запишу вот здесь. Кто-нибудь придет к вам в другой раз. Папе нельзя отказываться от аудита. Он должен сообщать о своем состоянии, иначе потеряет работу.
– Ясно, – ответила я и вернулась домой.
Вот уже несколько дней я думаю о том, что будет, если папу уволят. Если у нас не останется денег ни на что. И я сейчас не о всяких мелочах, а о еде, например. Придется продавать дом. Я знаю, что мы не богатые, но и не бедные, мы средний класс, и у меня никогда ни в чем не было недостатка, но и о том, откуда берутся деньги, я тоже никогда не задумывалась.
Бабушка, с какого возраста можно работать?
По-моему, с 16.
А-а.
Тебе зачем?
Домашку делаю.