Николай I полностью

Происходил Ламздорф из древнего дворянского рода, переселившегося в XV веке из Вестфалии в Ливонию – историческую область на восточном побережье Балтийского моря. «Матвей Иванович» – это русификация, а по-немецки его имя звучало как Густав Матиас Якоб Фрайхерр фон дер Венге, граф Ламбсдорф. На военной службе он состоял с восемнадцати лет, принимал участие в русско-турецкой войне, был адъютантом графа Салтыкова, затем командовал кирасирским полком. Он занимал эту должность десять лет, а в 1795 году был произведен в генерал-майоры. После присоединения к России Курляндского герцогства, Ламздорф стал правителем этой новой области.

Ламздорф был женат, и супруга родила ему девять детей, но сам бравый генерал, постоянно занятый делами службы, в их воспитании почти не принимал участия. К тому же он не отличался ни острым умом, ни хорошим образованием. Поэтому внезапное назначение его директором шляхетского кадетского корпуса, а спустя год – воспитателем великих князей выглядело по меньшей мере странно. Однако, учитывая любовь Павла к казарменной дисциплине, решение было по-своему логичным.

Ламздорф понимал задачи педагога просто: если ребенок чего-то хочет, это необходимо запретить. Целью его методики было одно: сломать волю своих воспитанников, «переломить их на свой лад», по образному выражению мемуариста барона Модеста Андреевича Корфа.

Так, к примеру, оба маленьких великих князя очень любили икру и мороженое. Почему-то Ламздорф запретил давать эти кушанья младшему – Михаилу. Тогда Николай сам, добровольно тоже от них отказался.

Воспитатели не раз жаловались на его врожденное «желание повелевать»: еще маленьким мальчиком Николай предпочитал чего-нибудь лишиться, но поступить по-своему. Так, когда врач по причине расстройства желудка запретил ему есть жирную жареную баранину, заменив ее котлетами, мальчик вовсе отказался от обеда, объявив себя сытым.

Корф писал: «Неизвестно, на чем основывалось то высокое уважение к педагогическим способностям генерала Ламздорфа, которое могло решить выбор императора Павла… Ламздорф не обладал не только ни одной из способностей, необходимых для воспитания особы царственного дома, но был чужд всего того, что нужно для воспитания частного лица. Он прилагал старанья лишь к тому, чтобы переломить его (воспитанника. – И. Р.) на свой лад. Великие князья были постоянно как в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости и шумливости; их на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечания, преследовали морально и угрозами… Николай Павлович особенно не пользовался расположением своего воспитателя. Он действительно был характера строптивого, вспыльчивого, а Ламздорф, вместо того чтобы умерять этот характер мерами кротости, обратился к строгости, позволяя себе даже бить Великого князя линейками, ружейными шомполами и т. п. Не раз случалось, что в ярости своей он хватал мальчика за грудь или за воротник и ударял его об стену, так что он почти лишался чувств».

Сам Николай Павлович тоже вспоминал, что Ламздорф его «наказывал тростником весьма больно среди самих уроков».

И надо заметить, что наставник отнюдь не скрывал от императрицы своих педагогических методов и находил у нее полную поддержку. Как-то, выслушав рассказ об очередном избиении своего сына, Мария Федоровна подарила садисту перстень со словами: «Продолжайте ваши заботы о Николае, ваши поистине отеческие заботы».

По мнению императрицы, ежедневное битье было «совершенным воспитанием». Сам Николай Павлович вспоминал: «Сей порядок лишил нас совершенно счастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы мы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор». При этом, упоминая свою мать, он всегда присовокуплял эпитет «нежнейшая». Таково было воспитание: критика в адрес родителей даже не могла прийти на ум будущему императору. И все же несоразмерность проступков и наказаний отнимала у великих князей само «чувство вины своей, оставляя одну досаду за грубое обращение, а часто и незаслуженное».

Однако в жизни детей был человек, которого они любили – графиня Шарлотта Карловна Ливен. Николай называл ее «уважаемой и прекрасной женщиной», «образцом неподкупной правдивости, справедливости и привязанности к своим обязанностям». Ее выбрала на роль воспитательницы еще Екатерина Вторая, а Павел оставил в этой должности, «которую она и исполняла с примерным усердием».

Даже злобный и едкий мемуарист, князь Петр Владимирович Долгоруков, любитель перемывать косточки и возводить напраслину, признавал, что Шарлотта Карловна имела «предобрейшую душу», а ее главным недостатком было то, что она не стеснялась ходатайствовать за своих друзей и знакомых, получая в благодарность от них подарки. «С воспитанниками своими она нимало не церемонилась и говорила им резкие истины», – добавляет князь. Прямоту графини отмечал и сам Николай Павлович, который ценил это ее качество.