Кавказская война противоречиво воспринималась в русском обществе. Великая княжна Ольга Николаевна так вспоминала о начале 40-х годов: «Для офицеров гвардии и других молодых людей стало обычаем принимать участие в войне против кавказских народностей и добывать себе лавры, вплоть до Георгиевского креста. Все дамы, к которым я причисляла и себя, были от них в восторге и считали их героями. Кавказские стихи Пушкина и Лермонтова были у меня в крови, а мои глаза восхищала красочная форма нижегородских драгун с казачьими шароварами и газырями на груди… Эта война стоила многих человеческих жертв, но вперед не подвигалась. Неизвестно было, которая из войн, французов в Алжире или наша на Кавказе, будет скорее закончена. С волнением слушала я рассказы генералов Анрепа или Граббе, когда они говорили о своих приключениях в Кавказских горах или об обычаях тамошних народностей»{948}.
Начало 40-х годов — время поиска более конструктивной политики на Кавказе. Ставилась задача развития производительных сил края, торговли, просвещения. Именно об этом шла речь в особой записке, поданной начальником Черноморской береговой линии генералом H. Н. Раевским на имя императора в 1840 году. По мнению Раевского, подобные меры должны были постепенно искоренить «набеговый промысел», порождавший состояние военной напряженности на Кавказе и Кубани. Аналогичные мнения высказывали преемники H. Н. Раевского И. Р. Анреп, комендант Геленджикской крепости Чайковский и молодой офицер из отряда Граббе Д. А. Милютин (будущий военный министр). Последний предлагал применять средства «нравственного» и «материального» влияния, «согласовывать наше владычество с интересами самих горцев», «щадить их верования, обычаи, нравы». «Было бы безрассудно подводить все разнообразие племен Кавказа под одну общую систему», — писал он. Частные меры малоэффективны, необходимо изменить образ действий, «ибо от успокоения кавказских племен зависит не только благосостояние Кавказского края, но и все будущее политического и коммерческого влияния России на Востоке»{949}. Примерно то же советовал русскому послу в Лондоне Ф. И. Бруннову в 1841 году руководитель английской внешней политики Г. Пальмерстон. Довольный уступками России на Лондонских конференциях 1840–1841 годов, он снизошел до дружеского совета и высказался в том смысле, что война не лучший способ покорения черкесов, поскольку сама по себе является их образом жизни и не страшит их, а вот цивилизация и удовлетворение нужд через торговлю, развитие мирного быта разоружат их и покорят. Вспоминаются и слова А. С. Грибоедова, охарактеризовавшего действия Ермолова в Чечне, как «борьбу горной и лесной свободы с барабанным просвещением»{950}.
Император колебался. С одной стороны, он не хотел менять уже принятые решения, считая единственным средством для достижения этой цели силу оружия. «Необходимы только постоянство и твердая решимость в их исполнении, — заявлял он, — и тогда почти безошибочно можно определить годами время, когда Черкесия будет покорена»{951}. В то же время он был согласен и со многими выводами оппонентов такой стратегии и понимал всю ненадежность ставки только на военную силу. Для характеристики взглядов императора весьма показательна записка, составленная им в ноябре 1842 года для главноуправляющего Закавказским краем и командира Отдельного Кавказского корпуса А. И. Нейдгардта: «Не хочу никаких завоеваний, и мысль об оных считаю преступною. Хочу нашего владычества краем, где признаю его покуда крайне шатким и неверным…». Далее, отмечая ненадежность сообщения по Военно-Грузинской дороге, плохо контролируемой русскими войсками, он делал следующий вывод: «Из сего следует, что необходимо покорение враждебного нам населения Кавказа. Но покорение следует исполнить не одним оружием… На воспитание, генерал Нейдгардт, должно быть обращено особое внимание, возможное соединение в одних школах воспитанников из всех народов весьма желательно, потому полезно, елико можно увеличивать число народных и уездных училищ; но воспитание в самом крае никак не должно превышать обыкновенных гимназических степеней, ибо все высшее образование для способнейших должно непременно быть в России, т. е. в общем корыте, даровать же его за Кавказом было бы действовать вопреки коренным правилам здешней политики»{952}. Но пока в горах было не до «просвещения», даже «барабанного».
В ноябре 1843 года русский отряд подполковника Д. Пассека был вынужден оставить Хунзах и с большими трудностями вышел из окружения. За спасение отряда Пассек был сразу произведен в генерал-майоры. Шамиль осадил Темир-Хан-Шуру (с 1922 года Буйнакск), хотя и безрезультатно. В ходе этой кампании Нейдгардт потерял все завоевания в горном Дагестане. Территория же имамата увеличилась более чем вдвое, а численность войск Шамиля достигла цифры в 20 тысяч человек. Кроме Дагестана и Чечни, влияние Шамиля распространилось на Кабарду.
