Отказываясь от поддержки революционных и национально-освободительных движений в Европе, Николай I аналогично подходил и к пограничным странам Востока. В беседе с назначенным русским посланником при Тегеранском дворе генералом А. О. Дюгамелем в 1837 году он признавал, «что ничто так не соответствует выгодам России, как бессилие, в котором находятся в настоящее время Турция и Персия»{1006}. При этом, однако, Николай I не считал нужным и выгодным поддерживать центробежные тенденции на Ближнем и Среднем Востоке. Во время следующей беседы с вернувшимся из Персии А. О. Дюгамелем 19 февраля 1842 года император сказал: «Я более всего опасаюсь анархии в Персии, потому что такой порядок вещей непременно отразился бы на всем пространстве наших Закавказских провинций… Ввиду всего, что происходило в Азии в последние три года, можно было бы просто обратиться к этим народам со словами: Россия не приходит к Вам на помощь, потому что Вы сами должны быть достаточно сильны для того, чтобы отражать иноземцев, нападающих на Ваши земли»{1007}. «Легитимист» брал верх в Николае Павловиче только тогда, когда революционная волна — как это было в 1830 и 1848 годах — грозила захлестнуть Россию или когда его действия непосредственно вытекали из принятых им союзнических обязательств.
Для Николая Павловича принципиальным была не форма государственного строя, а его сущность и потенциальные способности в борьбе с либерализмом и революцией. Сильную демократическую республику он явно предпочитал конституционной монархии, считая, что последняя форма государственности, охраняя благополучие небольшой части людей, не выражает интересов народа. После того как Николай I убедился в консервативном курсе Луи Наполеона, он не испытывал уже какого-либо комплекса к правителю, «избранному всеобщей подачей голосов». Граф П. Д. Киселев свидетельствует: «При известии о государственном перевороте 2 декабря (1851 года. —
Более сложной была реакция Николая I на стремление Луи Наполеона провозгласить Францию империей, а себя императором Наполеоном III по праву наследования. По воспоминаниям П. Д. Киселева, государь был очень озабочен сообщением о коронации Луи Наполеона в декабре 1852 года: «Если бы, по крайней мере, было хоть немного времени, чтобы оценить ситуацию; почти единодушное одобрение французов много значит при нынешнем состоянии Франции, но надо еще посмотреть, как это мнение устоит перед интригами различных партий… Наш императорский титул Франция признала только спустя 40 лет, однако отношения между двумя странами оставались неизменно добрососедскими… Я не отрицаю полностью выборной системы, но лишь указываю на ее недостатки. Наше наследственное правление тоже результат народного выбора, точно так же, как и в Англии. Выбор, павший на Романова, чья мать приходилась сестрой последнему Рюриковичу, спас страдавшую от внутренних распрей Россию»{1009}.
По мнению французского посланника маркиза де Кастельбажака, стремившегося сгладить неизбежный в этом случае конфликт, дело было не столько в императорском титуле как таковом (Николай I, по мнению французского дипломата, готов был признать Луи Наполеона, но не Наполеона III), сколько в сомнении относительно целесообразности перемены устоявшегося строя, а также в принципиальном нежелании ревизии итогов антинаполеоновских войн. Еще 30 апреля 1852 года в своей депеше во Францию маркиз де Кастельбажак писал: «Русский государь восторженно относится к принцу, он видит в нем спасителя Франции; но самодержавный монарх полагает, что еще надолго плотиной, сдерживающей демократический поток, должно служить правление республиканское… В его словах: «сохраните республику сильную и консервативную и берегитесь империи», следует видеть искренний совет друга, который, указывая на опасность, желает ее отдалить»{1010}. Нежелание Николая I после 2 декабря 1852 года обратиться к Луи Наполеону, избранному «императором французов» в качестве Наполеона III, «monsieur, mon frère» («монсеньор, мой брат») и предпочтение формуле «monsieur et bon ami» («монсеньор, добрый друг») были восприняты Наполеоном III как пощечина. Без этого, по мнению австрийского первого министра графа Бейста, с которым солидаризировался французский дипломат граф Рейзет (Резэ), никогда не началась бы Крымская война{1011}. В Петербурге, по выражению французского министра Тувнеля, на Наполеона III смотрели как на шляпу, занявшую место законной короны{1012}.
