Ему не хотелось быть слишком на виду в той запутанной ситуации, в которой осенью 1352 года оказалось маленькое, но могущественное королевство Арагон. Король Педро IV Церемонный, известный своей скрупулезностью в соблюдении этикета, был все менее терпим к ограничениям, которые накладывала на его власть законодательная система Арагонского королевства. Все его действия, формально единоличного правителя, де-факто контролировались стоящим выше него судьей-посредником – хустисьей, которому Педро выразил покорность во время коронации. Именно хустисья отстаивал права дворянства из Сарагосы и крупных городов Арагона, некогда объединившихся в Унию, защищенную очень подробным законодательством, основанным на фуэрос[9] и Генеральных привилегиях 1283 года.
В 1348 году, очень значимом в истории королевства, Педро IV одержал победу над сторонниками Унии и сжег ее хартию; но ни от хустисьи, ни от фуэрос избавиться не смог. Более того, на одной из церемоний, процедура которой была унизительна для его гордого характера, ему пришлось признать законность деятельности хустисьи перед кортесами[10] – органами представителей разных сословий – военных орденов, рыцарей, священнослужителей, городской буржуазии и нескольких знатных семейств[11],[12]. В довершение всех бед началась эпидемия чумы, унесшая жизни его первой жены, дочери Марии и племянницы.
Казалось, в 1352 году в королевстве Арагон и подчиненных королевствах – Каталонии, Сицилии и Валенсии – воцарилось хрупкое спокойствие. Однако враждебность знати к Педро IV сохранялась, и он открыто отвечал взаимностью. Это тяжелой ношей легло на плечи отца Агустина де Торреллеса, выходца из одной из самых известных арагонских семей. Доминиканцы, которые всегда воздерживались от того, чтобы занять чью-либо сторону, и долгое время пользовались благосклонностью двора, впали в немилость вместе с возглавляемой ими инквизицией. Более того, они отказались от идеи нищенства, и симпатии многих простых людей перешли на сторону бегардов, исповедовавших бедность.[13] Король избрал своим духовником францисканца и уже несколько месяцев давил на Авиньон, пытаясь добиться, чтобы францисканцам была доверена Святая канцелярия инквизиции. Однако пока безрезультатно.
Эймерика расстраивало то, что он унаследовал должность отца Агустина (если считать, что его назначение признают) именно в тот момент, когда инквизиция утратила былое влияние, а действия францисканцев становились все более коварными. Не говоря уже о том, что ближайшие советники короля были евреями, испытывавшими жгучую ненависть к доминиканской инквизиции.
Но отнюдь не эти неблагоприятные обстоятельства стали главной причиной переживаний Эймерика. В силу замкнутости своего характера отец Николас ненавидел быть на виду, общаться с окружением и выступать публично. Если бы не отвращение ко всему этому, он бы непременно прославился – мечты в тишине своей кельи, идеально чистой, с белоснежными стенами, делали его по-настоящему счастливым, как и умение, оставаясь в тени, управлять обстоятельствами и людьми, манипулировать ими до тех пор, пока они не начнут действовать в соответствии с его хитрыми замыслами.
Безмятежность прохладной тихой ночи не могла его успокоить. Взволнованный и валившийся с ног от усталости, Эймерик подошел к небольшому монастырю, где жил, – простому белому четырехугольному зданию, пристроенному к большой башне в мавританском стиле под названием Судра. Бросил взгляд на нищих, которые, завернувшись в рваные одеяла, спали прямо у входа, и дернул за шнурок возле двери; зазвонил колокольчик.
– Отец Агустин умер, – сказал он заспанному монаху, сторожившему вход, когда тот открыл ему калитку. – Чума, сами понимаете.
– Боже мой! Мне разбудить остальных?
– В этом нет необходимости. О теле есть кому позаботиться.
Эймерик взял из рук монаха зажженную свечу и вошел в монастырь.
Миновав крошечный дворик и зайдя в свою келью, не сняв ни плащ, ни рясу, он опустился на жесткое ложе, которым служила широкая деревянная доска. И впервые за долгие годы не помолившись на ночь, через несколько минут забылся беспокойным сном.
Он проснулся почти в Третьем часу[14], намного позже, чем привык. Приор – старичок, каждый день на улицах наставляющий грешников на путь истинный суровыми проповедями, нестрого относился к мелким нарушениям распорядка со стороны Эймерика: во-первых, тот был единственным обитателем монастыря, связанным с инквизицией, во-вторых, случавшиеся у Эймерика время от времени вспышки гнева, как бы он ни пытался их контролировать, нередко заканчивались кровопролитием. Обычно отец Николас проводил в монастыре – небольшой обители, относящейся к доминиканскому монастырю в Тулузе, – только ночные часы, но даже в редкие минуты общения с братией его недовольство не знало границ.
