Трава трещала от изобилия живности. Весело, с норовом! Казалось, легкий огонь, постреливая искрами, несется по лугам к мягкому, как мякиш, молчащему лесу.
Собакин позвал Кузнечика с лютней, а для полного счастья, для полной щемящей сладости велел затопить печь. Чего лучше: слушай да на огонь смотри!
У Кузнечика тоже сердце было. Не только у людей – у дремлющих по гнездам скворцов душу вынул. Целую неделю потом скворцы попискивали надрывно: вспоминали Кузнечиковы музыки.
Об Алексее Никифоровиче и говорить нечего: рукава, слезы вытираючи, замочил так, хоть выжимай.
Кончил Кузнечик играть, обнял его Алексей Никифорович и сказал:
– Есть у меня любимая лошадь валашских кровей. Такую ни за какие деньги не купишь, но ведь и музыки твоей нельзя удержать. Вознесла в небеси и упорхнула. Только сладости испытанной забыть невозможно. А потому, Кузнечик ты мой ненаглядный, получай красавицу лошадь.
Немец рад, конечно. От боярина – на крыльях, мурлычет по-своему. А пошел через двор к себе – на человека наскочил. Выбежал тот человек из-за угла, а в руках у него дубина.
– Молись! – шикнул немцу да как взмахнет дубьем – и наземь свалился.
Кузнечик испугаться не успел, а тут уже Марко возле него. По-немецки сказал:
– Я спас вам жизнь, маэстро. За это вы должны мне обещать молчание. О случившемся ни слова! Или я вам больше не защитник!
Кузнечик побледнел, поклонился и – бежать.
Марко подошел к лежащему Аксену Лохматому, распустил на его шее петлю татарского аркана.
– Эх, Аксен, не на того ты руку поднял! Слушай меня!
И нашептал мужику кое-что.
За полночь, подняв всю усадьбу на ноги, примчался Козел.
– Беда, батюшка Алексей Никифорович! Напал на меня Кудеяр!
– А чего ж ты живой тогда?
– Какое там живой! Погляди-ка, батюшка!
Козел поднялся с колен, и все увидели, что одежда на нем разодрана в клочья, а спина в крови.
– Порол, что ли, тебя Кудеяр?
– Пороть не порол, а, должно быть, саблей, батюшка…
– Скотину пригнал?
– Смилуйся, батюшка! Оттого-то и плачу. Отобрал Кудеяр скотину.
– По какой дороге разбойники погнали скот?
– Никуда не погнали, велели крестьянам вернуть.
– Сколько у Кудеяра людей?
– Должно быть, много.
– Сколько же?
– Дюжина будет.
– А с тобой сколько было холопов?
– Да тоже с дюжину.
– За трусость получишь столько палок, сколько было у тебя людей.
Лицо у боярина было решительное, голос зычный: не подумаешь, что такой боевой человек каждый вечер по немецким музыкам слезы льет.
– Седлай коней! Всей дворне – оружие. В Мокрое!
Не разбойничек – гневный хозяин мчался сквозь ночь в гости к своим крестьянам.
Пылали факелы. Красавица ночь обернулась зловещей колдуньей.
В Мокром брехали собаки.
Деревню окружили. По знаку Собакина холопы бросились к избам и хлевам.
Закричали дети, заголосили женщины. Собакин, сидя на лошади за околицей, приказывал:
– Забирайте все!
Забрали.
– Запалите посреди деревни костер!
Запалили.
– Порите мужиков, чтоб впредь подарков от Кудеяра не принимали!
Гуси пощипывали траву, погоготывали.
Алексей Никифорович открыл глаза, послушал гусей, поморщился. Вчерашнее вспомнилось. Наказать быдло наказал. Теперь миловать надо. Без скотины крестьянину не прожить, да ведь и времена чудные. Бросят мужики землю, подадутся в бега, в украйны или на новые патриаршьи земли, сыскивай тогда!
Алексей Никифорович сел на постели, перекрестил рот – зевота одолела, – позвал слугу одеваться.
Слуга явился, взял с лавки боярские порты, и вдруг с портов скользнула на пол грамотка.
– Откуда это? – удавился Собакин.
– Не знаю. В порты, видать, была завернута…
– А ну-ка дай сюда!
Собакин развернул грамотку, прочитал:
«Боярин Алексей Никифорович, велю тебе положить в дупло дуба, что растет над рекой одиноко, в трех верстах от усадьбы, на лугах, двести рублей. Не хочу тебя обижать, с Милославского взял столько же. Деньги мне нужны, чтобы заплатить твоим крестьянам за отнятый тобой скот и на мои расходы. Деньги положишь нынче на закате. Смотри, Собакин, ослушаешься – не высовывай носа за дверь. Я стреляю метко. Спроси у Козла, он знает, как я стреляю».
Алексей Никифорович выкатился из кровати.
В исподнем вылетел из опочивальни, схватил стражника за глотку.
– Кто входил ко мне?
– Упаси бог, батюшка! Никого не было!
– Никого?
– Ни единой души, батюшка!
– Крестись!
Стражник перекрестился.
– Ну, погоди ж ты у меня, тать подколодный! – закричал боярин, пугая сбежавшихся слуг. – Повешу на том же дубу!
Увидел Марко, обнял его за плечи.
– Я его за ноги повешу! – шепнул он ему доверительно.
– Кого?
– Кудеяра.
– Разбойник опять прогневил вашу милость?
– Еще как прогневил! Письмо в опочивальню подбросил, наглец!
– В опочивальню? Как можно? Где же были слуги?
– Дрыхали небось! – Боярин бросился на слуг, тыкая их кулаком в бока, в животы, хватая за бороды и лохмы. – Ведь он убить меня мог! Убить! Лежебоки! Лентяи!
Как только солнце стало клониться к земле, боярин послал за реку десятерых холопов во главе с Кузнечиком. Они должны были ловить Кудеяра, если тот бросится вплавь. Козел с двадцатью холопами был послан в лесок против дуба. Этот отряд должен хватать разбойника, как только он подъедет к дубу.
