– Сам я с тремя дюжинами наскочу справа, – расставлял сети боярин. – А ты, Марко, объявишься со стороны поместья, слева. С тобой будет восемь человек.
– Мне и половины хватит, – возразил Марко. – К поместью Кудеяр не побежит, испугается.
– Твоя правда, – согласился боярин. – Тебе троих холопов, а четверых я на дорогу поставлю.
Отправив отряды в засаду, Собакин достал из ларца деньги и в сопровождении Марко поскакал к дубу.
Дуб стоял над рекой. Дупло было от земли невысоко. Собакин покрутился на коне вокруг дерева, помахал мешочком с деньгами и положил его в дупло.
– Видел или не видел? – спросил боярин у Марко.
– Видел, – ответил музыкант. – Как тут не увидеть?
Теперь в усадьбе остались женщины и дружина Марко. Марко и трое холопов были на лошадях. Оружие у холопов – топоры для колки дров. Посматривали на дорогу, слушали, как шумят леса.
Вдруг на дороге раздался конский топот. Марко вытащил из-за пояса пару пистолетов и приказал холопам:
– Бросай топоры!
Холопы в изумлении послушались.
– Слезайте с лошадей!
Слезли.
– Вяжите веревками, что для Кудеяра приготовлены, друг друга.
– Позволь, я свяжу всех, – сказал один, с глазами черными, горячими. – Я давно мечтал уйти к Кудеяру.
– Хорошо. Ты мне пригодишься. Как зовут?
– Холоп я. Холопом и кличь.
Через мгновение домашние слуги Собакина лежали на земле связанные.
К усадьбе подскакал на черной лошади Аксен. Кудеяр кивнул на Холопа.
– Он поможет тебе.
– Пошли, – сказал Холопу Аксен.
– Куда?
– Барский дом палить.
Кудеяр снял с седла походную сумку, сбросил одежду Марко, надел одежду Кудеяра.
Подошел Аксен с помощником.
– Готово дело, атаман. Занялось.
– Последи покуда за огнем, Аксен, и езжай, куда тебе велено. Его, – кивнул на Холопа, – бери с собой.
Кудеяр вскочил в седло и тихо тронул повод. Краем глаза видел, как шевелились кусты возле дороги. Слышал, как условно, криком филина, Козел известил отряд Собакина о том, что разбойник появился.
Кудеяр медленно ехал полем к одинокому дубу. Небо темнело уже. Заря за рекой горела узко и красно. Над рекой поднимался легкий парок.
Возле дуба Кудеяр оглянулся – со стороны усадьбы, закрывая небо черным, валил густой дым. Кудеяр сунул руку в дупло, взял мешочек с деньгами.
– Горим! Горим! – Засада, спрятанная в лесу, мчалась к усадьбе.
– Огонь гаси! – вопил Собакин, тоже заворачивая лошадь к усадьбе.
Одиноко стоял возле дуба черный всадник на красном закате и смотрел, как мчится прочь нелепое войско.
Наконец он тронул повод и тихо поехал навстречу ночи. Спешить ему было некуда.
В реке плескала рыба. Загорались на небе звезды. Ветер затих.
Лугами Кудеяр выехал на лесную дорогу, поскакал.
Вот оно, бедное Мокрое.
Кудеяр обошел все девять изб и в каждой оставил деньги, которых хватило бы на куплю трех коров. Никто его не окликнул. Одни видели, как входил в избу непрошеный гость, и помалкивали от страха, другие спали.
Утром крестьяне собрались на сход. Миром решили зарыть деньги в землю и покамест мошной не шевелить.
Явились вскоре слуги Собакина. Пригнали скот, но забрали всех мужиков. Алексей Никифорович приказал строить новые хоромы вместо спаленных.
А вечером к нему пожаловал гость, сам Дмитрий Иванович Плещеев.
Поклялся словить Кудеяра стольник не из пустого бахвальства. Был Плещеев сыщиком лучшим. Он и теперь шел на сыск. По жалобе сибирского царевича Кучума сыскивал Плещеев бежавших крестьян и холопов. Царь Алексей Михайлович помнил о своих добрых деяниях, помнил, что взял имение у жены Бутурлина и отдал ее сестре, многодетной Арине. Да и думное это было дело, ведь у царевича увели крестьян.
Плещеев искал на совесть и кое-что прознал уже.
А пира не получилось.
Принимал Собакин гостя в шатре, кормил сытно, да без европейского изящества. И музыки не было. Погорели виолы да лютни. От такого горя Кузнечик слег было, но Собакин посадил его в телегу и отправил куда-то, может, и в неметчину, от себя подальше.
Последняя горсть ржи упала в теплую парную землю. Едва зерна нашли свое место, залегли, затаились, ожидая небесных дождей и земных соков, как, заслонив солнце, рухнул на них сеятель Петр.
Он лежал долго, не шевелясь. И потом уже не мог понять, где земля и где небо.
Оттого, что не было у него силы вернуться на прежние места тверди, оттого, что не мог он разлепить глаз и найти солнце, покорился было Петр вечной печали, не горькой, не тошной, но ведь и не сладкой. Так бы небось и помер.
Сажал хлеб, а помер от голода – вот смешно! Но земля не выдала сеятеля Петра. Остудила сухой жар в теле. Капельки пота на лбу ветер высушил. А соловей до того распелся в кусте, что услыхал его Петр.
И поднялся он и пошел к соловьиному кусту. Обглодал кору с прутиков, будто коза. Травку какую-то ел, а потом понесли его ноги в лес, не зная зачем и куда.
Идет, а по ногам холодное перекатывается. На пашне босой работал. Ну, холодно и холодно, а как в память совсем вошел – поглядел под ноги и ни с места.
