– Глаза-то человеку дадены, чтоб глядеть, – сурово сказала Лесовуха. – Вот тебе урок. Одна верша была без начинки – в ней и нет ничего, а другая с ресницей. – Снова показала цветок. – Вот он каков! Ты так гляди, чтоб во всю жизнь не запамятовать. Таких, как я, может, и не осталось уже на белом свете. Всех извели. А без нас люди забудут сильную траву. Прока не ведая, за одну красоту повыдергают да и переведут. Уже и ныне за сильной травкой ноги бьешь-бьешь… Помяты леса, потоптаны. Сильная трава на свободе любит расти, чтоб за сорок верст от нее человечьего духа не было!
Возились с рыбой. Большую, присолив, на бечеву да на солнышко, вялить. Мелочь пошла в котел, средняя – на сковородку.
Енафа нет-нет да и выглянет из дому. Лесовуха всякий раз усмехалась, но головой покачивала одобрительно. И когда притомленная ожиданием Енафа села на лавку, прислонив голову к стене, старуха, хихикнув, сказала:
– Чего расселась-то? Встречай!
Выбежала Енафа из дому – никого. Ушки насторожила по ветру – будто ветки хрустят.
– Встречай, встречай! – сказала Лесовуха, выходя на крыльцо.
Енафа нерешительно пересекла двор.
– Слегу-то сними! – крикнула Лесовуха. – Не один идет.
Енафа послушно сняла слегу, окинула взглядом поляну – никого! Повернулась жалобно к Лесовухе, а та – в избу.
И тут вышла на поляну красная крупная корова… в лаптях. Енафа попятилась, а за коровой – Савва.
Замахал издали рукой:
– Принимай, хозяйка!
– Корову купил! – Слезки так и сверкнули. – Милый! О нас ведь твоя печаль была!
Енафа прижалась к Савве, а корова, зайдя за изгородь, глядела на свою новую хозяйку, участвуя в семейной радости.
Савва косил все еще зеленую, живую среди бурой осенней умершей травы спасительницу осоку. За неделю, работая рьяно, без роздыха, он припас-таки корове на зиму хоть и не лучшего корма, но – быть бы живу.
Зима где-то заплутала, и Савве ее задержка пришлась кстати. Теперь он вышел покосить вольно, не подгоняемый крайней нуждой. Притомился – отдохнул. Вершиной в ручей лежало сломанное ветром дерево. Савва сел на него верхом, а потом и лег. Когда кровь поутихла, почувствовал вдруг незнакомое, непонятное беспокойство. Завертел головой и ничего нового для себя не увидел.
Лес, болото, ручей.
Еще более обеспокоился, зорко прошелся глазами кругом себя, ожидая увидеть зверя, – и опять ничего.
Посмотрел на небо. А там одна только синяя синь и тишина.
– Тишина! – догадался Савва.
Его обеспокоила тишина. Ничто, кажется, в целом мире не ворохнулось в тот миг, с ноги на ногу не переступило, листом не дрогнуло.
«Может, Бог на землю смотрит?» – подумал со страхом и удивлением Савва и опять поглядел окрест себя.
Сосны стояли как золотые столбы. Матерый лес, только бы города строить.
По болоту – клюква, вода меж кочек синеглазая.
Савве хоть и неловко было так думать, но думал-таки! Богу лес этот, и болото это, и вообще вся земля должны бы понравиться.
И еще про людей подумал: «А что они, люди? И без людей в таком-то лесу можно хорошо жить. Родит Енафа ребеночка – уже и трое. Бабам без разговоров бабьих – тоска. Так Лесовуха, чай, не за горами».
Ветерком повеяло. И показалось Савве в слабом его дуновении – труба трубит. Напряг виски и глаза прикрыл… Не то чтобы слышно, скорей, угадывается… И тотчас тревога до сердца дотронулась. Встал, постоял… Покоя как не было. Положил косу на плечо, домой пошел. До дома – через лес да через гору, а там уж близко.
Шел, над собой посмеиваясь. Енафа спросит: «Ты чего?» А что сказать? Нечего сказать. Одна дурость.
Да уж лучше бы дураком было предстать перед женою, чем провидцем.
Вошел в избу – Енафа на лавке лежит. Лицо белое-белое. Подбежал, встал перед нею на колени:
– Голубушка!
Не шелохнется. Вскочил, заметался, икону схватил, потом к двери – за Лесовухой, но вспомнил вдруг – водой надо в лицо побрызгать. Зачерпнул ковш из бадьи, омыл руку, рукой провел Енафе по лицу – она тотчас и открыла глаза.
– Савва!
Поднялась, обняла его, расплакалась.
– Господи, что случилось-то?
– Лось напугал.
Пошла Енафа шишек набрать на растопку, тут и выскочил лось. Рога в сажень, сам словно бы огненный, затрубил и кинулся. Енафа думала, что смертный час пришел, а лось с другим лосем схлестнулся.
Прибежала она домой – и уж боле не помнит себя.
– Ну, пронесло – и забудь! – успокаивал Савва.
– Я-то позабуду, а он-то вот как теперь? – потрогала руками живот.
– Чего ж ему-то? – удивился Савва. – Он-то и не видел лося, и не слышал. К Лесовухе пошли сходим. Она травку даст – все и образуется.
– Нет, – сказала Енафа. – Не хочу к Лесовухе. В церковь хочу, Богородице свечку поставить.
– В церковь так в церковь, – легко согласился Савва. – Сегодня уж поздно, а завтра, как рассветет, так и пойдем.
Улыбнулась Енафа.
– Сговорчивый ты, Савва. Хороший, – по голове его погладила, – я тебе сыночка рожу. Вот увидишь.
Из болота несло сырым застоялым холодом, как из погреба, залитого водой. Енафа зябко поводила плечами, и Савва всякий раз виновато улыбался.
– Низинка-то кончится скоро. А повыше поднимемся – теплее будет.
И верно, в лесу становилось все суше, и воздух был обжитой, домашний.
