Борис Иванович улыбнулся, достал из ларца толстую, рукой писанную книгу, открыл. Начал читать, а голос дрожит. Все вспомнилось, все. Алеша – мальчик добрый, порывистый, а он, учитель его, – молодой, затейливый, весь в надеждах. На боярство, на богатство, на первенство. И все у него было – боярство, богатство, первенство. Богатство и ныне прибывает, но столь же резво прибывают и годы. Ничто не в радость. Все желания изжиты. Все исполнилось…
– «Святой Максим избрал ко спасению путь тернистый и тяжкий. Христа ради принял он на себя личину юродивого, – читал Борис Иванович, совершенно не вникая в слова. – Ходил Максим летом и зимой почти совсем нагим и любил приговаривать: „Хоть люта зима, но сладок рай“. Обездоленных он поучал: „Не все по шерсти, ино и напротив… За дело побьют, повинись да пониже поклонись, не плачь битый, плачь небитый. Оттерпимся, и мы люди будем, исподволь и сырые дрова загораются. За терпение даст Бог спасение“. Но не только слова утешения говорил святой…»
– Погоди, Борис Иванович! – попросил государь. – Давай-ка поразмыслим… Хорошо сказано: «Оттерпимся, и мы люди будем…» Про нас говорено! А ведь сколько лет тому? Скончался блаженный в 1434 году. – Две сотни лет!.. Русь еще под татарами была, и конца нашествию не ведали. А юродивый – ведал! Оттерпимся! Вот и оттерпелись. Соединит нас Бог с Украйной, и не только сами людьми будем, но и всех угнетенных православных людей на востоке и на западе вызволим из-под супостатов, чтоб тоже о себе сказали: «вот мы и люди теперь».
Борис Иванович слушал царя, да не больно слышал. Думал о потаенных своих былых и былью поросших чаяньях. Примеривался-таки к царскому месту! В свояки навязался… Да Бог шельму метит…
Сощуря глаза, зорко глянул на своего воспитанника, покойно лежащего на его лавке: «Неужто царь никогда не подумал о том, к чему тянулся учитель его? Неужто и в недобрый час мысли не допускал?»
– Алеша! – окликнул.
– А? – Царь посмотрел на Бориса Ивановича.
– Да так я. По глазам твоим соскучился.
Алексей Михайлович улыбнулся.
– Хорошо мне с тобой… Ты почитай, почитай…
Борис Иванович жесткой маленькой рукой отер уголки сухих своих губ. «Алексей не думал о предательстве ближних. Ему такое в голову не приходило. Ведь он-то всех любил, а кого не любил, так терпел и горевал о нелюбви. По себе и других судит. Оттого и счастлив. Легкий человек».
– «Преподобный Федор Студит родился в 758 году в Царьграде, – прочитал наконец Борис Иванович. – Отец его Фитин был сборщиком царских податей. В ту пору злочестивый император Константин Копроним увлекся ересью иконоборцев…»
– Страшно быть царем! – сказал Алексей Михайлович.
– Отчего же?
– Да вот видишь. Копроним. Я помню, он царствовал больше тридцати лет, а всего и нацарствовал – «злочестивый».
– За гонительство!
– А как царю без гонительства прожить? Терпишь-терпишь… Вон мои толстобрюхие думцы! Россия на войну встает, а они, вместо того чтоб полки готовить, по углам шепчутся… Им бы только спать да жрать, прости господи! Шляхта польская православных украинцев истребляет по одной злобе, а толстобрюхи мои и слышать про то не хотят. Не только ум проели, но и – совесть… Истопник руку топором посек, и то горестно и страшно, а тут тысячи гибнут…
Борис Иванович отложил книгу.
– Побольше умных людей надо около себя держать. Родовитым ничего, кроме спеси их, не нужно, все у них есть.
– Им и на царство начхать! – рассердился Алексей Михайлович. – Начхать, начхать! Без местничества ни одно дело не обходится.
Борис Иванович, согласно кивая головой, сказал:
– На дворян взоры свои обрати. Дворяне царю служат ради правды и душевного призвания. В том их жизнь – царю служить. Наград великих за службу они не имеют, им уж одна ласка царская – награда.
– Есть у меня на примете такие люди, – сказал государь. – Я уж про то думаю. С нашим боярством в пух и прах провоюешься.
– Ты псковского дворянина Ордина-Нащокина возьми на службу. Он во Пскове во время бунта ловко управлялся, – посоветовал Морозов.
Пообедали вместе.
После обеда соснули. И тут приехала гостья, Федосья Прокопьевна со своим сынком. Для того и приехала, чтоб показать Борису Ивановичу племянника – его надежду и радость, наследника всех богатств и владений обоих Морозовых, и Глеба, и Бориса.
Царь пожелал поглядеть отпрыска.
Мальчика привели Анна Ильинична и Федосья Прокопьевна.
Одет он был в льняную белую рубашку. Из украшений – красный шнур на швах и речной жемчуг вокруг ворота.
Вошел, перекрестился на икону. Поднимая руку, полыхнул алыми шелковыми клиньями под мышками.
«Как горихвостка!» – улыбнулся Алексей Михайлович.
Мальчик, помолившись, подошел к государю, поклонился, коснувшись рукой пола. Постоял, разглядывая нарядного человека большими грустными глазами, потом кинулся со всех ног к дядьке, прыгнул ему на руки, и оба они засмеялись, счастливые, знающие какую-то особую, им только ведомую тайну.
