– Звонят! – сказал Савва.
Енафа недоверчиво посмотрела ему в лицо, но и сама услышала удары колокола.
– Нескладно звонит, – покачал головой Савва. – С похмелья звонарь.
– Ну и пусть, что с похмелья, – сказала Енафа. – Я и такому звону рада.
Савва согласно закивал головой. Долго шли молча.
– Ты уж потерпи, – сказал Савва. – Перезимуем в лесу. А летом братья за нами придут.
Нищих вокруг церкви собралось как на большой праздник, но праздничной благости в них не было. Переругивались, глаза злые.
От народа в церкви тесно. Свечи горят, царские врата отворены, но вместо службы – шум и гам.
На амвоне два священника с двумя чернецами в словесной пре схватились неистово.
Люди слушают немирно, меж собой перебрехиваются, а кое-где и кулаками друг в друга тычут.
– Сбесились, что ли? – удивлялся Савва, загораживая Енафу от тычков. – Пошли отсюда!
Но Енафа купила свечу и пробиралась к правому клиросу, где стояла самая почитаемая в округе икона «Одигитрия».
И уж пробились было, но тут чернецы столкнули вдруг священников с амвона и принялись кричать друг перед дружкой:
– Сатана в мир пришел!
– Антихрист!
– Дьяволу молитесь!
– Дьяволу!
Толпа накинулась на чернецов, но и у них нашлись защитники. Храм заходил ходуном.
Савву ударили в лицо, сшибли. Каким-то чудом он сумел подняться на ноги, но Енафу уже не увидел. Толпа тянула его вон и вытянула на церковную площадь.
А здесь уже откуда-то объявились патриаршьи дети боярские и стрельцы. Окружили толпу железным частоколом бердышей. И за всем этим наблюдал, сидя на коне, патриарший боярин князь Мещерский.
Дальше дело пошло, как в больном, запутанном сне.
Толпу просеяли. Женщин и детишек – на все четыре стороны. Отпустили людей благородных, старых и домовитых, а бобылей и всяких пришлых погнали за околицу, посадили на телеги, повезли.
– Куда нас? За что? – взмолился Савва пожилому стрельцу.
Тот, напуская на себя строгости, сказал:
– Не нашей властью – высшей. На войну везут. Война будет.
– Да с кем?
– А кто ж его знает? На кого царь укажет!
– Так чего ж с нами, как не с людьми? С женами бы дали проститься, с детишками.
– Молчи, мужик, молчи! Не твоего ума дело!
Стрелец досадливо замахнулся на Савву бердышом, а Савве уже не до стрельца было – Енафу увидел.
Она бежала обочиной дороги и махала ему зажатой в руке свечой.
«Не поставила-таки», – огорчился Савва и крикнул:
– Енафа, дома меня жди! У Лесовухи жди! Я приду, хоть через год, хоть через два!
Стрелец шмякнул его по губам кулаком, кровь потекла.
– Я тебя слышу! – кричала Енафа. – Слышу! Са-а-авва, прости-и! Прости-и, бога-а ра-а-ади-и!
– Не дают людям жить, – сказал Савва. – Никак не дают.
Стрелец снова замахнулся, но не ударил.
Возницы погоняли лошадей, и бабий вой, запоздало взметнувшийся над пустыми осенними полями, висел как черная птичья сеть.
Енафа осталась со своей свечечкой одна на дороге. Постояла и пошла. Через поле да в лес. Еще подумала: к отцу бы надо идти, но не пошла. Чего свою чуму в хороший дом заносить. Жизнь как колесо без обода – на спицах одних тыркается туда-сюда. Сколько уж беды претерпеть пришлось, а у нее еще и про запас есть.
Шла Енафа на свое болото. Шла, себя не помня.
И такой болью вдруг спеленало ее, что и свет померк.
Очнулась. Луна стоит, как свеча.
Подумала: «Одна ведь я теперь без Саввы-то. Совсем ведь одна. Господи, и не в лесу, на белом свете – одна».
И тут в ногах у нее завозилось, закричало голосишком тонюсеньким, родным.
В беспамятстве родила.
Лес, болота. Кричи не кричи – одна.
Перекусила пуповину зубами. Завернула дите в теплый платок и пошла, поспешая, к Лесовухе. О зверях и не думала. Боялась повалиться без памяти. За дите боялась.
Ничего, дошла. Бог не оставил.
Уж только в полдень, пробудившись в избе Лесовухи, спохватилась:
– Кто у меня?
– Сынок, – ответила Лесовуха.
Алексей Михайлович сразу после заутрени приехал к учителю своему, человеку роднее родных, к Борису Ивановичу Морозову.
– Привезли осетра поутру. Живого! Я тотчас собрался и к тебе, порадовать свежей рыбкой.
Пятеро слуг вошли в светлицу с огромным осетром. Осетр бился, и дюжих царевых слуг пошатывало.
– Каков?!
– Спасибо за память! – Борис Иванович потянулся поцеловать государя в щеку, но тот опередил старика, расцеловал.
– На кухню тащите! – махнул рукою на осетра. – Борис Иванович, я к тебе душой отдохнуть. Сбежал, от всех сбежал.
Проворно улегся на лавке, заложив руки за голову и прикрыв глаза, попросил:
– Почитай, как в былое время.
– А что же почитать?
– Да хотя бы жития. Сегодня-то у нас что? Одиннадцатое? Великомученик Мина, мученики Виктор и Стефанида. Мученик Викентий, преподобный Федор Студит… Чудотворец юродивый Максим… Почитай про Максима да про Студита. Из своей книги почитай.
