– Я прошу тебя, – коснувшись искровавленными пальцами бледного лица моей птички, поднес к себе, – Прошу, птичка, не оставляй меня. Я не смогу без тебя. Слышишь? – взмолился я, – Наша дочь…она нуждается в тебе, птичка. Она ведь совсем маленькая.
Я гладил ее по волосам, в которые обожал пропускать пальцы по ночам и вдыхать их приятный аромат. Я целовал ее, продолжал молить:
– Ну же, открой глаза, любимая, ты же знаешь,
– Даниэль…, – Габриэль пытался отцепить меня от тела Андреа, но я не обратил внимания.
– Нет, – отдернул плечо от его прикосновений, – Оставьте нас.
– Даниэль, – Габриэль пробовал снова, – Отпусти, – сел рядом, – Отпусти ее. Ты только мучаешь.
– Нет! – вырвался рев из груди, дикий, полный боли и отчаяния. Гортань раздирало криком, а вместе с ним и сердце.
Сердце рвалось. Душа. Тело. Они стали просто массой. Моя жизнь ломалась на кусочки. Не мог. Я не мог отпустить птичку. Как она может улететь, не забрав меня? Как я скажу все нашей малышке? Как, смотря в её фисташковые глаза я разрушу ее жизнь?
Нет. Мы так не договаривались.
– Пожалуйста, – уткнулся в шею птички, пытаясь согреть, – Я прошу, открой свои красивые глаза. Прошу…, только открой глаза. Взгляни на меня, и я больше не дам тебе уйти. Доверься мне. Не оставляй меня одного в этом мире. Пожалуйста, птичка, открой….свои глаза.
– Доктор Трент здесь, – оповестил кто-то из толпы.
– Поздно, – прошептал Габриэль.
Пустота. Бесконечная, холодная пустота. Мир, прежде наполненный яркими красками, смехом Андреа и ее любовью, превратился в серую, беззвучную бездну.
Я остался с ее безжизненным телом на руках, словно статуя, возведенная в память о собственном разрушении. Дождь, начавшийся незаметно, смешивался со слезами, струящимися по моему лицу. Каждая капля – как осколок разбитой надежды. К чему теперь деньги, власть, влияние? Они не могли вернуть мне ее смех, ее тепло, ее любовь. Мир потерял свои краски, а я – смысл. Осталась только боль, глухая, невыносимая боль, разъедающая изнутри, словно кислота. И пустота. Бесконечная, холодная пустота, в которой эхом отдавался мой безутешный крик.
Мое сердце больше не билось. Меня больше не было, как и моей птички. Она улетела, и навсегда забрала с собой часть меня
(с) Помнишь меня
SUNAMI
– Ты опять опоздал! На свое день рождения, папа! – стоя во главе семейного стола, Тина скрестила руки и нарочито надула губы, радуя меня своим детским голосом.
Пропадая на переговорах с утра до вечера и занимаясь устранением нелегалов на нашей территории, я всегда торопился домой, чтобы услышать свою дочь и вдохнуть ее ангельский запах.
– Но я здесь! – открыл свои объятия, направляясь к ней, – И опоздал я на пять минут, синьорина, – под теплыми взглядами семьи, поднял дочь на руки и расцеловал в две щеки.
– С днем рождения! – громко поздравила фисташка, – Ты самый-самый-самый лучший папа на свете! – Тина вытянула из кармана своего синего платья плетенный браслет в коричневых оттенках, с бегающей лошадью в центре, – Это тебе, – одарила Тина самой обаятельной улыбкой, – Мне помогла сделать тетя, – указала дочь на Инесс.
Она проходила реабилитацию. Все мы надеялись, что скоро конфетка пойдет. И она не отчаивалась. Мы продолжали жить несмотря на все произошедшие события. Ради близких и родных. Ради семьи.
Я всегда говорил, что жизнь ломает. Она опускает на самое дно, чтобы ты мог подняться самостоятельно. Каждый удар судьбы убивает что-то внутри, но мы продолжаем жить. Ни ради себя, так ради детей. Сейчас это было главное.
– Надень, – Инесс выдавила из себя улыбку, и мое сердце сколько бы не старалось, обливалось кровью глядя на конфетку, – Мы старались.
Немного приподняв рукав, позволил Тине надеть подарок, не снимая своих кожаных перчаток. Я носил их из-за шрамов, что заживали. Возле Тины старался не показывать последствия той ночи…
– Это правда очень красиво, – улыбнулся сестре.
– С днем рождения, самый лучший брат.
Усадив Тину на место, направился к конфетке, сел на корточки и крепко обнял.
– Мы с тобой еще побегаем, конфетка, – прошептал ей на ухо, и Инесс громко засмеялась. Но улыбка не смогла скрыть слез в ее карих глазах.
– Пф, еще как, – дала она мне пять.