– Заброшенное виноградное поле в Берлине одно, – вслух подумал Алекс, – Страссе дер ферхейт. Поехали.
***
Поле было расположено в нескольких минутах езды от нашего местоположения. Мы завернули на выжженную безжизненную территорию, затуманенную и темную. Ночь давала о себе знать. Наши парни вышли из машины, освещая дорогу фонариками. Но было пусто. Ни одного намёка.
Где Андреа? Господи, где моя птичка?
– Ищите любые следы, – приказал Моро своим людям.
– Мои пойдут искать в заброшенном здании, – предупредил Алекс, собрав своих солдат.
– Обыщите поле, – распорядился Габриэль, но кто-то из солдат Моро закричал:
– Босс! Здесь!
Я сорвался с места и побежал, насколько мог себе позволить. Было тяжело дышать. Грудь сдавливало от каждого шага, приближая к неизбежности.
– Что там? – Моро добежал первее.
Он посветил фонарем на неровную поверхность земли.
– Земля раскопана, и она свежая.
Пистолет выскользнул из ослабевших пальцев, упав на землю. Колени подкосились, словно к ним привязали гири. Осознание прилетело быстро, разбивая все живое, в том числе все надежды.
«
Гамбино решил отплатить той же монетой.
– Птичка, – тихо вылетело с уст, – Нет, – я засмеялся. Истерически. – Нет, – голыми руками начал откапывать землю. Яростно. Несмотря на боль и кровь, что текла из раны, пропитывая рубашку. – Нет, птичка, нет. Прошу…, – глаза щипало от слез. Уже ничего перед собой не видел. Ничего не слышал. Только глухое сердцебиение.
– Там стекла, – прошептал кто-то из толпы.
В земле и вправду были раздробленные осколки. Они резали мою плоть. Но я не мог чувствовать эту боль, ослепленный спасением Андреа.
– У нас есть лопаты, – закричал кто-то из толпы. Моро и Габриэль принялись помогать.
Капли пота текли с лица. Ладони опалили кислотой. А сердце падало к ногам.
Я не прощу себе этого. Не прощу смерти Андреа.
Ее смех бился в ушах, пока раскапывал землю. Вся наша история пролетала перед глазами.
Наконец остановился, когда коснулся чего-то деревянного и твердого. Гроб. Я провел по нему, стирая грязь и размазывая свою кровь.
– Поднимаем! – действовал Габриэль, пока я боялся сделать лишнее движение. Страх и боль оккупировали все тело. Я не мог здраво соображать.
Гроб подняли на поверхность. Я подполз к нему, молча сглатывая крики, собиравшиеся познать весь мир.
Крышка гроба показалась мокрая и темная, словно предвестник неминуемого ужаса. С нечеловеческим усилием я поднял ее. И замер.
Луна, пробившаяся сквозь облака, осветила лицо Андреа. На миг мне показалось, что она просто спит. Кожа, хоть и бледная, но все еще гладкая, словно лепесток розы. Губы, слегка приоткрытые, сохранили свой нежный розовый оттенок. Ресницы, длинные и темные, отбрасывали тени на ее щеки. Я провел дрожащей рукой по ее волосам, темно-каштановым, с медными бликами, которые так любил. Она оставалась прекрасной, словно ангел, сошедший с небес. Даже ссадины и кровоподтеки не изменили этого. Но эта красота была ужасающе неподвижной. И холод ее кожи обжигал мои пальцы.
– Нет-нет-нет, – в неверии сорвалось с уст. – Нет, ты не умрешь, – поднял обмякшее тело и притянул к себе на колени, убаюкивая её подобно ребёнку.
Моя птичка всегда была для меня легче перышка, а сейчас, казалось, я не выдерживал. Я не верил, что легкий и такой знакомый вес теперь лишь пустая оболочка. Мне под силу все, но не такая ноша. Ее голова откинулась назад, но я приподнял, прикладывая ухо к ее груди в надежде уловить пульс – биение ее сердца, которое любил слушать, когда она была в моих объятиях. Я не чувствовал и своего сердца. Его просто больше не было.
Положив Андреа на землю, судорожно приступил делать массаж сердца. Ладони дрожали, но я продолжал пытаться вернуть птичку к жизни.
– Ну же, любимая, ты не можешь так простой уйти, – шептал, едва дыша сквозь туман, – У нас еще свадьба впереди, – пытался улыбнуться. Не получалось. Вместо этого вырвались слезы.
Я плакал. Плакал по-настоящему, как не делал, наверное, с детства.