Может, я, конечно, взрослая и состоявшаяся, но вот со своими желаниями совсем не определилась. Еще вчера мне хотелось комфорта и уединения, а теперь — до зуда в ладонях хочется, чтобы весь окружающий мир, включая мою собеседницу, испарился. Исчез, оставив меня наедине, с мужчиной, чье присутствие будоражит похлеще контрастного душа. Горячит и дрожь вызывает. Причем одновременно.
— Как у тебя дела, Богдан? Все хорошо? — в очередной раз благодарно кивнув Ассоль, я перевожу взор на своего старого знакомого.
Очевидным плюсом обращения к конкретному человеку является возможность смотреть прямо на него. Пристально и с максимальным вниманием. Взгляд глаза в глаза в разговоре совершенно уместен, чем я, само собой, беззастенчиво пользуюсь. Рассматриваю Богдана с жадным интересом, стараясь не пропустить ни одной детали.
Легкая небритость на щеках и подбородке, ярко очерченные губы и выражение непоколебимости на смуглом лице — Богдан вроде тот же, однако что-то едва уловимое в нем все же поменялось.
Может, дело в татуировке на шее, которая виднеется из-под воротника белой рубашки и которой раньше не было. А, может, это взгляд его стал другим — не таким теплым и трепетным, как в дни нашего романа. Нет в нем больше ни нежности, ни обожания, ни восхищения… Даже простого понимания нет. Он будто тонкой корочкой льда покрылся и сделался совершенно непроницаемым.
— Да, все нормально, — и голос у него звучит непривычно холодно. — А ты как? Давно из Америки вернулась?
Надо же. Вот так легко и без заминок спрашивает про Америку. Будто мой отъезд не разодрал нам обоим душу в клочья, будто не было слез в аэропорту, разбитых надежд не было… Будто не он заклинал меня остаться, уверяя, что я совершаю ошибку…
А, может, и правда не он? Вдруг того Богдана, которого я помню, больше нет? Время меняет людей. Меняет их взгляды, привычки, предпочтения. Возможно, тогда для него наш разрыв действительно был драмой, а сейчас стал просто остывшим пеплом воспоминаний. Он излечился, оправился и продолжил жить дальше.
— В начале года. Оказалось, американская мечта горьковата на вкус, — пытаюсь пошутить, однако уголки губ предательски ломит. Как же тяжело изображать веселье, когда в груди завывает тоскливая метель. — Вы меня извините, я пойду. Еще увидимся.
Богдан молчит, по-прежнему буравя меня пристальным взором, поэтому его спутница берет инициативу прощания на себя:
— Рада была знакомству, Карина.
— Я тоже, Ассоль, — бросаю через плечо и поспешно отворачиваюсь.
Чтобы она не услышала лжи, звенящей в моем голосе.
Вечер в самом разгаре. Гости веселятся, общаются, пьют. Обсуждают последние политические и экономические новости, делятся планами на грядущий отпуск и просто хорошо проводят время. Все, кроме меня.
Внезапное столкновение с Богданом выбило почву из-под моих ног, и теперь я трачу остатки самообладания на то, чтобы впопад поддакивать периодически заговаривающим со мной знакомым и не слишком налегать на спиртное.
Моя цель — досидеть до окончания официальной части, чтобы потом, сославшись на головную боль и обилие дел, незаметно ретироваться. Так мой уход не вызовет ненужных вопросов и подозрений.
— Карин, что с тобой? — в который раз за вечер Эдик пытается выяснить причину моего резко переменившегося настроения. — Ты как на иголках вся… Случилось чего?
— Да нет, все в порядке, — отмахиваюсь я, не желая посвящать приятеля в подробности своих душевных терзаний. — Просто устала немного.
— Видел Богдана Ткача за соседним столиком, — как бы между прочим подмечает приятель. — Уж не из-за него ли тебя так перекосило?
— Меня не перекосило! — возмущенно вздергиваю брови. — Не выдумывай!
— Ладно-ладно, как скажешь, — он примирительно улыбается. — Показалось, значит.
Опиваю шампанское и без особого аппетита закусываю кислинку клубникой в шоколаде. Пусть я и не хочу в этом признаваться, но Эдик прав: нервы у меня и впрямь на пределе. Да и время, по ощущениям, тянется бессовестно медленно. С момента разговора с Богданом и Ассоль прошло не больше получаса, а я уже вся извелась и издергалась. Будто на кактусе сижу.
— Сигарета есть? — с надеждой кошусь на приятеля, который, в отличие от меня является заядлым курильщиком.
— У меня-то есть, — его глаза сужаются в легком прищуре. — А тебе зачем?
— Прошу, давай без занудства, — я протягиваю ему раскрытую ладонь, в которую он, многозначительно хмыкнув, вкладывает сигарету и зажигалку.
— Ты же знаешь, Гольдман, я хороший друг, — без ложной скоромности выдает Эдик. — Могу повременить с вопросами. Но только до завтра.
— Спасибо и на этом, — посылаю ему благодарную улыбку, а затем устремляюсь на балкон, чтобы вспомнить старую вредную привычку.
