– Она переехала обратно в Нью-Йорк вскоре после случившегося.
Комната вращалась сразу в обе стороны.
– Что… что случилось с Мандей?
Мама покачала головой, вытирая лицо.
– Нет! – Коврик в прихожей вывернулся у меня из-под ног, и я упала на пол, обхватив колени. Они ошибаются! Я знаю Мандей лучше, чем себя: она любит крабовые чипсы и сладкий чай, она умеет делать сальто назад, она выиграла в пятом классе соревнование по грамматике… и она не может быть мертва. Просто не может!
Верно?
– Идем, солнышко. Тебе нужно поспать. А утром мы еще поговорим.
Я кивнула, слабость и непонимание мешали сопротивляться. И тут мне в голову пришла еще одна мысль:
– А Эйприл знает… про меня?
– Да, Горошинка. Она знает.
Хотите, я открою вам тайну? Я знала, что Мандей мертва. Я просто надеялась, что она лежит в багажнике какой-нибудь машины, разрубленная на кусочки, или зарыта где-нибудь в лесу. Не в морозильнике у всех на виду. Это делало особенно острой ту боль, которую испытывал любой, кто когда-либо видел ее. Некогда будучи красной, она превратилась в беззвездное небо, в бесконечную полночь, в дыру во вселенной, поглощающую весь мир, делающую всех слепыми. Оникс, черное дерево, черные чернила…
Отчасти я была рада тому, что Мандей не назвали Фрайдей – Пятница. Это было бы чересчур драматично.
Я бы хотела, чтобы моя мама была такой, как мама Клодии.
Вчера вечером мама била Огаста так, что он в конце концов не смог подняться. Сказала, что он это заслужил. Я думала, он просто потерял сознание, но когда Эйприл потрясла его, он не очнулся. Эйприл пыталась спасти его, но мама ее остановила. Она заставила Эйприл положить его в морозильник. Мне очень страшно. Я хочу рассказать об этом кому-нибудь. Но что, если они разделят нас, как в прошлый раз? Я могу больше никогда не увидеть Клодию.
Огаст все еще в морозильнике. Я твержу Эйприл, что мы должны что-нибудь сделать. Но она боится. Она хочет сначала найти тетю Дорис, чтобы нас не разделили. В центре отдыха все говорят о том, что всех в «Эд Боро» выпнут отсюда. Значит, или нас снова разделят, если узнают про Огаста, или мы будем жить на улице, как какие-нибудь бомжи.
Сегодня я едва не сказала Клодии о том, что случилось с Огастом. В школе все смеялись надо мной и моими волосами. Я жутко испортила их, они стали жесткие и пестрые. Но Клодия сказала, что ее мама может все исправить. Вот тогда я ей чуть не сказала. Но я боюсь того, что она может сделать. Что, если она расскажет своей маме или учителям? Тогда все узнают! Что они подумают о нас? Мне не следовало писать все это. Если мама когда-нибудь найдет этот дневник, она меня убьет.
На телевизионной пресс-конференции Тип Чарльз выдавливал из себя оправдания, обильно смоченные слезами.
– Я не знал. Я просто не знал, – рыдал он. – Я звонил, но она не позволяла мне говорить с ними. Она не подпустила бы меня к ним близко, пока я не дал бы ей денег.
Он спрятал лицо в ладонях, и родственники, стоящие вокруг него, принялись утешать его. Родственники Мандей. Где они были все это время? Почему не искали ее?
– О том, что моих детей больше нет, я узнал вместе со всеми остальными – увидел по телевизору. Это неправильно. Как она могла так поступить с моими детьми?
Полиция опрашивала Эйприл, маленькую Тьюздей, соседей, школьную администрацию. Не понадобилось много времени, чтобы сложить два и два.
Огаст пробыл в морозильнике полтора года.
Мандей… по меньшей мере, два месяца.
Миссис Чарльз не было дома, когда за ней в конце концов приехали. Ее не было там, когда приставы заглянули в неудобно расположенный у входной двери морозильник и нашли там трупы двух детей. Ее не было там, когда Тьюздей вырвали из объятий Эйприл, умолявшей не делать этого. Ее не было там, когда соседи сообщили полиции о ее местонахождении.
Миссис Чарльз находилась немного дальше по улице, возле дома по соседству с Дарреллом. Она спокойно курила косяк и слушала приближающийся вой сирен.
Гора плюшевых мишек выросла перед дверьми дома Мандей, вываливаясь на улицу. Сотни свечей, горящие целый день, среди моря цветов и табличек «Покойся с миром». Репортеры торчали перед баскетбольными площадками, разбирая запутанные подробности истории, пока ребята играли трое на трое.
БЗ-З-З-З-З.
Боже, видели бы вы эти похороны!
Вы увидели бы толпы людей из всего «трехштатья», выстроившиеся перед церковью Святой Голгофы. Полиция окружила весь квартал, удерживая людей в его пределах, а новостные фургоны превратили все боковые улицы в парковки.
Вы увидели бы битком набитую церковь с телекамерами на балконах, сотни белых гвоздик и лилий, которыми была завалена кафедра. Старые дамы в высоких черных шляпах, церковный хор в праздничных облачениях, мэр, сидящий в первом ряду.
