У Дмитрия Николаевича Явницкого всегда предельно четко были расставлены приоритеты. Статус, карьера, материальное благополучие — вот что самое главное для человека, чтобы чувствовать себя состоявшимся, чтобы знать: жизнь прожита не зря.
Взгляды свои он перенял от собственного отца, тот тоже рвался к вершинам чиновничьей лестницы. Однако в отличие от него заметно расширил потребности. Отцу вот, например, все эти блага и роскошества казались ненужной блажью. Аскетичный в быту, он, коммунист до мозга костей, таковым и остался даже после того, как рухнула советская система. Дмитрий Николаевич же с самой юности ценил, помимо положения, материальные прелести, которые делают жизнь намного комфортнее и приятнее. Отец бы этого не одобрил, но его уже давно нет в живых.
Личные привязанности для него попросту не существовали. Это даже не было осознанным выбором, так уж само получилось. Ни к родителям своим, требовательным ретроградам, ни к жене, недалекой эгоистке, ни к тестю, ни тем более к пасынку теплых чувств он не испытывал. Случались любовные связи, но все это было лишь на уровне физиологии, сердца никакие длинноногие красотки не затрагивали.
Пожалуй, из всего окружения исключением стал Артем. Но и его Дмитрий Николаевич полюбил не сразу, а как-то постепенно, когда вечно орущий, капризный ребенок превратился в приятного, послушного мальчика, который, к счастью, и умом, и характером, и внешностью пошел в него, в отца. Любовь эта была не горячая, слепая и бездумная, а осознанная и зрелая. Дмитрий Николаевич безмерно гордился сыном, одобрял его взгляды, хвалился его успехами. А всякие нежности — это же ерунда полная. Нет их, и пусть. Кому нужны эти бессмысленные сюсюканья?
О том, что у него где-то там есть дочь, он вообще-то знал, но забыл. Как и ту колхозную интрижку. За столько лет — немудрено. Поэтому даже сам сначала не поверил, когда прочел изобличающую статью. Искренне уверял Руслана Глушко, своего политтехнолога, что это очередная провокационная утка. Но потом пошли подробности, очень знакомые подробности. И в памяти ожили кадры один за другим: жаркая ранняя осень, бескрайнее картофельное поле, ведра, мешки, бивуак под брезентовым навесом, вечерние посиделки у костра под гитару, та девчонка в светлом сарафане и с косичками до пояса. Такая застенчивая, такая неопытная!.. Впрочем, он и сам тогда от нее недалеко ушел в этом вопросе.
Позже, зимой, она выглядела уже иначе: осунувшаяся, бледная, с темными кругами под глазами. Зачем-то притащилась к нему в институт. Дмитрий Николаевич тогда искренне недоумевал: что ей надо? Ничего он ей не обещал, уж тем более жениться. Ну залетела, бывает. Но такие проблемы решаются сейчас легко и просто. Она выслушала его доводы, кивнула и ушла. И больше его не беспокоила, если не считать одного-единственного письма. В нем она сообщила, что у него теперь есть дочь. То письмо он, конечно же, выбросил, а затем и вся эта история стерлась из памяти. И не думал Дмитрий Николаевич никогда, что эта ошибка юности вдруг ворвется в его налаженную и спокойную жизнь и перевернет все вверх дном.
И дело даже не в том, что он взял дочь к себе, — сделал ведь это он вынужденно, а в том, что неожиданно для себя самого она вдруг вызвала в нем непривычное, даже странное чувство, В первую же их встречу стоило ему взглянуть в ее беззащитные глазенки, как раздражение, копившееся все эти дни, пока его склоняли в прессе, куда-то делось. Впервые он испытал растерянность и смятение, впервые в груди что-то екнуло, когда она вдруг прильнула к нему и прошептала: «Папа».
«Это от неожиданности», — говорил себе, терзаясь той ночью бессонницей.
Но это никуда не ушло, напротив, только крепло, хоть он и испытывал неловкость, оставаясь с ней наедине. Всякий раз, глядя на нее, он ощущал, как в груди разливалось незнакомое тепло и, пожалуй, нежность, еще более незнакомая.
Может, в нем вдруг проснулись истинные отцовские чувства, а может, он невольно откликнулся на ее сердечное отношение. Ведь никто из домочадцев, да и вообще никто, не относился к нему так, как она, — с безоглядной душевностью, невзирая ни на что. Никто к нему так не тянулся, не ждал, глаза ни у кого так не светились, когда он приходил домой. Все всегда от него чего-то ждали и требовали. Подарки принимались как должное. Дежурное «спасибо» — и все. Впрочем, он и сам не ждал ничего другого. Но вот она, получая любой, самый незначительный знак внимания, самый простенький сувенир, изливала на него такой поток искренней радости, что это и смущало, и одновременно будило желание радовать девочку еще больше.
Когда ему сообщила, что Алена разболелась, он места себе не находил, домой торопился. Но рядом с ней опять не знал, что сказать. Сердце сжималось от жалости — такой она казалась бледной и измученной, а выразить все это не получалось. Не умел. И оттого что не мог выплеснуть то, что переполняло душу, привязывался к ней еще сильнее.
