— А ты правда считаешь, что можно кого-то узнать настолько, чтобы говорить: «Я её знаю»?
— Думал раньше, — ответил Адам. — Теперь — нет. Обычно мы придумываем себе образ человека и видим только его. А реального человека — нет, не видим.
Он чуть не рассказать ей о Касе, но вовремя одёрнул себя: «Боже, что я делаю? Ей же всего лет двадцать с небольшим. Чем я думаю?»
— Что случилось? — спросила она. — У тебя взгляд потух.
Домой они шли молча. Адам чувствовал аромат её духов, тонкий цветочный запах, такой французский и одновременно тропический.
«Иветт», — подумал он про себя.
— Да, — ответила она.
И тогда Адам испугался. Он поблагодарил её за прекрасный вечер и поднялся к себе. Вышел на балкон, поёжился от неожиданно свежего ветра, увидел, как загорелся свет в её гостиной. Он попытался представить, что она делает сейчас за стеной, и ему показалось, что он и правда видит, как она устало садится у двери, расстёгивает и снимает босоножки, проходит к столу, открывает крышку ноутбука, стоит секунду в раздумье, а потом закрывает её и идёт в душ. Когда она скинула свой сарафан, Адам оборвал себя. Хватит. Это уже похоже на подсматривание. Хотя что за глупость, как можно подсматривать через стену и с закрытыми глазами?
Он выключил свет и упал на кровать лицом вниз. Странный день. Но хороший. С этой мыслью он уснул.
Утром Адам с удивлением перечитывал написанное вчера. Стройный, тщательно продуманный план романа накрывался медным тазом. Кажется, именно так выразился доктор Логинов, когда они, собираясь вечером в бар к Юзефу, уже предвкушали очередную партию в шахматы и чилийское вино из винограда Совиньон-Семийон с приятной кислинкой, а в этот момент привезли спортсмена из подопечных Логинова с переломом ноги.
Теперь этот пресловутый медный таз тускло поблескивал нечищеным дном над его книгой. Адам позволил событиям романа развиваться в параллель со своей жизнью. Женщина, очень похожая на Касю, собиралась уйти от главного героя, их отношения остывали и заходили в тупик, но финал Адам хотел переиграть. В конце концов, это его книга, «в этой гостинице я — директор», как говорил герой старого русского фильма. И именно финал первой части ему никак не давался. До скрежета зубовного он пытался разжечь огонь между своими героями, и каждый раз у него выходило до тошноты картонно.
Вчера в неприличном приступе непонятной ему теперь эйфории он написал развязку. Красочно, живо и жёстко, смакуя каждое слово, каждый жест, исполненный честной холодной вражды. Он повторил в книге события своей жизни, заострив их до гротеска, на время оставив свою мягкую романтическую манеру. Теперь, читая это, он был не в силах отказаться ни от одного слова, не в силах даже чуть смягчить эпизод, чтобы осталась какая-то надежда на примирение и возрождение. Это было живое, настоящее, возникшее в обход его сознательных построений. Идти против этого значило убить книгу. И теперь все наброски для второй части, а это без малого тетрадь, можно отправлять, как говорил тот же Логинов, «в топку».
Адам откинулся на спинку кресла, скрестив руки на затылке и закрыв глаза. За стеной играла музыка. Интересно, Иветт работает где-нибудь? Сидит дома в рабочий день и слушает… кажется, Smokie. Нет, не хочу знать! Никаких деталей, никакой конкретики!
Он взял ручку и написал: «Тоненькая брюнетка, взгляд дерзкий и одновременно испуганный». В конце концов, если она так просится на страницы его книги, то почему бы и нет? Ведь его герой теперь свободен.
Через час он закрыл блокнот, пошёл в ванную комнату, сунул голову под холодную воду и стоял так, пока у него не заломило затылок. Застопорившаяся книга наконец пошла активно писаться — это прекрасно. В книге и в жизни всё идёт совсем не так, как он планировал, — это раздражает. Степенный писатель средних лет, махнувший рукой на юношеские страсти, с чуть округлившимися от размеренного образа жизни щеками, на глазах терял солидность. С помощью уловок, простительных разве что студенту, заманил девушку в ресторан, распустил перед ней хвост, как павлин. Где ты, мудрая созерцательность зрелости? Опять, как в плохом кино, всё те же подростковые игры.
Адам вытер голову и посмотрел на себя в зеркало. Заострившийся нос, чуть ввалившиеся щёки, загар и волосы торчком. Минус пять-семь лет на вид. За неделю. И это ему понравилось. «Я впадаю в детство, — подумал Адам. — Только не это! Только не вздохи на скамейке!»
Он вышел из дома, надеясь прочистить мозги прогулкой. Проходя мимо окон Иветт, он увидел в глубине её комнаты высокого смуглого брюнета. Быстрые фразы на испанском, взмахи рук, раздражённые интонации. И потом он увидел лицо Иветт, смесь надежды и отчаяния, которую ни с чем не перепутаешь.
