На следующее утро, когда Кэнта ворвался в канцелярию, как обычно, полный энергии и каких-то невероятных планов, Дзюнъэй с трудом заставил себя поднять на него глаза.
— Дзюн! Ты не представляешь! Отец поручил мне составить отчёт о поставках зерна за последний год! Это же горы бумаг! Я там вообще ничего не понимаю! Он сказал, что это проверка моей ответственности! Я провалюсь! Он меня проклянёт и отправит чистить отхожие места до конца моих дней!
Он размахивал руками, его лицо было искажено комичным ужасом. Идеальный момент. Ловушка сама захлопывалась перед ним.
Дзюнъэй сделал самое простое — он поднял бровь и указательным пальцем ткнул себя в грудь.
Кэнта замер с открытым ртом.
— Ты?.. Ты хочешь помочь? Правда? Но это же скучища смертная! Ты же с ума сойдёшь!
Дзюнъэй лишь терпеливо кивнул и жестом показал: «Мне нечего делать» / «Я люблю порядок в бумагах».
— Ты… ты настоящий друг! — Кэнта чуть не расплакался от облегчения. — Я тебе вечно обязан! Ладно, сиди тут, я сейчас принесу эти проклятые бумаги! Только никому не говори, а то отец меня за несамостоятельность прибьёт!
Он выскочил из комнаты, а Дзюнъэй еле сдержал себя, чтобы не опустить голову на стол. Его тошнило. Он только что пошёл по пути предательства, и его за это ещё и поблагодарили.
Через пятнадцать минут Кэнта вернулся с огромной, неаккуратной стопкой свитков и бумаг. Она пахла пылью, стариной и суровой дисциплиной генерала Мабучи.
— Вот, — Кэнта с облегчением сгрузил всё это богатство на стол Дзюнъэя. — Разбирайся. Я пойду… пойду проверю, как там у конюхов с сеном. Дело важное!
И он сбежал, оставив Дзюнъэя наедине с доказательствами будущей измены.
Дзюнъэй медленно провёл рукой по грубой бумаге. Он чувствовал себя самым большим подлецом на свете. Он взял первый свиток и развернул его. Это был отчёт о поставках риса из южных провинций. Сухие колонки цифр, пометки на полях твёрдым, уверенным почерком Мабучи: «Проверить!», «Недостача!», «Мошенник! Найти и наказать!».
Это была не переписка предателя. Это была летопись честного служения. Генерал боролся с казнокрадством, наказывал виновных, требовал порядка. И он, Дзюнъэй, должен был найти здесь что-то, чтобы его уничтожить?
Он работал несколько часов, механически сортируя бумаги по датам и темам. Его глаза искали не смысл, а форму. Он изучал каждый завиток почерка Мабучи, каждую особенность его иероглифов. Он искал образцы для подделки.
И в процессе он узнал о генерале больше, чем хотел бы. Узнал, что он за свой счёт покупал лекарства для больных солдат. Что он отказывался от дорогих подарков от поставщиков. Что он лично инспектировал амбары, чтобы проверить качество зерна.
Это был человек долга. Человек чести. И клан, его собственный клан, хотел убрать его именно за это. Потому что честный человек был неподкупен. А неподкупный человек был опасен для тех, кто хотел делать тёмные дела под прикрытием союза.
Вечером вернулся Кэнта.
— Ну как? Не умер ещё от скуки?
Дзюнъэй показал ему аккуратно рассортированные стопки и свитки, аккуратно перевязанные шнурками. Он даже составил оглавление.
Кэнта смотрел на это с благоговейным ужасом.
— Да ты… да ты волшебник! Гений! Отец будет в восторге! Теперь мне осталось всего-то переписать это всё начисто! — его энтузиазм мгновенно угас.
Дзюнъэй тронул его за рукав и жестом предложил: «Я могу помочь переписать. Мне нужно практиковать почерк».
Кэнта уставился на него как на святого, сошедшего с небес.
— Дзюн… ты серьёзно? Ты спас мне жизнь! Я назову своего первого сына в твою честь! Дзюнта! Или… Кайдзюн! Как-то так!
Он схватил его в охапку, чуть не сломав рёбра, и помчался ужинать, рассказывая на ходу о своих грандиозных планах на ужин.
Дзюнъэй шёл рядом и чувствовал, как звенья цепи предательства смыкаются вокруг его шеи всё туже. Он получил доступ к бумагам. Он изучал почерк. Он завоевал безграничное доверие сына своей жертвы.
Всё шло по плану. По плану Дзина. По плану клана.
Он был идеальным орудием. И он ненавидел себя за это всё сильнее с каждой секундой.
Вернувшись в свою каморку, он зажёг свечу и достал чистый лист бумаги. Рука сама потянулась к кисти. Он обмакнул её в тушь и… остановился.
Он не стал тренироваться в подделке почерка Мабучи. Вместо этого он быстро, почти небрежно, нарисовал на бумаге карикатуру. Маленький, взъерошенный Кэнта прячется за горой бумаг, а из-за них выглядывает огромный, грозный Мабучи с метлой в руках. Рядом он изобразил себя, тощего и испуганного, с метлой поменьше, который пытается помочь разгрести бумажную лавину.
Это была шутка. Глупая, дружеская шутка, которую он завтра покажет Кэнте.
Он смотрел на этот рисунок, и его охватила странная, иррациональная надежда. Может, он сможет саботировать задание? Может, он сможет найти какой-то другой выход? Не предавать Мабучи, а… защитить его? Используя те же методы, что ему приказали?
Мысль была опасной, почти безумной. Но она родилась. Маленький, хрупкий росток сопротивления в душе, залитой ядом долга и страха.
Он спрятал рисунок, погасил свечу и лёг на циновку, уставившись в потолок.
