С рычанием ярости, направленной на самого себя, он схватил кисть правой рукой и с яростной, сконцентрированной энергией начал писать. Идеально. Безупречно. Каждый штрих, каждый изгиб — точная копия почерка генерала. Он писал текст, полный подлых намёков и циничных требований взятки. Его тошнило от каждого слова, но его рука была твёрдой как скала.
Через час работа была закончена. Он откинулся назад, залитый холодным потом. Перед ним лежало безупречное, абсолютно убедительное доказательство измены. Шедевр подлога.
Он взял печать, обмакнул её в красную краску и с лёгким щелчком поставил оттиск внизу документа. Алый знак клана Мабучи, символ его чести, теперь украшал грязную ложь.
Дзюнъэй смотрел на готовое письмо, и его охватило странное, почти истерическое желание засмеяться. Он сделал это. Он создал орудие для убийства репутации человека, которого уважал. И сделал это блестяще.
Он спрятал письмо и печать в потайную щель в полу. Трое суток. Завтра ему предстояло проникнуть в кабинет Мабучи и подбросить этот смертный приговор.
Он не знал, как он это сделает. Он не знал, сможет ли он вообще это сделать.
В этот момент в дверь постучали. Он вздрогнул, как преступник, и диким взглядом посмотрел на вход.
— Дзюн? Ты тут? — это был голос Кэнты. — Открывай! Я с гостинцем!
Дзюнъэй, с трясущимися руками, кое-как привёл себя в порядок и открыл дверь.
Кэнта стоял на пороге с подносом, на котором дымились две миски с лапшей.
— Видел, что ты с рынка вернулся, и ничего не ел! Небось, опять деньги на свою коллекцию перьев потратил! Так и быть, поделюсь ужином! От отца передача — он тут же догадался о твоём участии и тебя за помощь с отчётами благодарит! Говорит, ты «образец служаки»! Ну что, я же говорил, что он тебя оценит!
Он ввалился в комнату, поставил поднос на стол и уселся на циновку, с аппетитом хлебая лапшу.
Дзюнъэй сидел напротив, смотря на него. Он смотрел на его живое, улыбающееся лицо, на его доверчивые глаза. Он слышал слова благодарности от отца, того самого человека, чьё унижение он только что подписал своей собственной рукой.
Он взял свою миску. Лапша была вкусной, горячей, пахла специями и чем-то домашним. Но для него она была горче полыни. Каждый глоток отдавался в его горле комом стыда и ненависти к себе.
Кэнта что-то рассказывал, смеялся, а Дзюнъэй сидел и молча кивал.
Печать раздора была брошена. И она уже начала раскалывать его собственную душу пополам.
Следующие два дня Дзюнъэй прожил в состоянии, которое можно было бы назвать «ходячей катастрофой». Он функционировал на чистом автомате, выполняя рутинные обязанности писца, но внутри него бушевала тихая, бесконечно отчаянная буря. Готовое, идеальное фальшивое письмо лежало в тайнике под половицей и жгло его сознание, как раскалённый уголь.
Его поведение изменилось. Резко. Он стал замкнутым, раздражительным, чего за ним никогда не водилось. Обычно невероятно аккуратный, он то и дело ронял свитки, проливал тушь, путал документы. Однажды он чуть не подписал отчёт о поставках зерна именем «Кэнта», что вызвало бы настоящий переполох.
— Эй, Молчун, ты в порядке? — ворчал старый писец, наблюдая, как Дзюнъэй в пятый раз за утро пытается стереть с бумаги огромную кляксу. — На тебе лица нет. То ли заболел, то ли в тебя злой дух вселился. Может, сходишь к монахам? Пусть тебя окурят, а то ты всю канцелярию испортишь!
Но Дзюнъэй лишь отмахивался, делая вид, что не понимает. Он не мог ни к кому обратиться. Его боль была немой, как и он сам.
Хуже всего были встречи с Кэнтой и Хикари. Каждый их взгляд, каждая улыбка, каждое проявление заботы были для него пыткой.
Кэнта, видя его мрачное настроение, пытался его «взбодрить» классическими методами самурайской братвы.
— Слушай, Дзюн, я тут новую технику придумал! — кричал он, врываясь в канцелярию. — «Удар спящего дракона»! Смотри!
Он с разбегу пытался сделать сальто, зацепился за край стола и рухнул на пол вместе с кипой бумаг.
— Видишь? Неожиданно же! Противник в шоке! — поднимаясь и отряхиваясь, говорил он, сияя от восторга. — Давай, улыбнись хоть раз! А то как на похоронах!
Дзюнъэй пытался изобразить нечто похожее на улыбку, но получалась жутковатая гримаса, от которой Кэнта лишь хмурился.
— Ладно, не надо. Страшно как-то. Может, тебе правда к врачу?
Но самый тяжёлый удар ждал его со стороны Хикари. Она чувствовала его состояние тоньше всех. Вечером она зашла к нему в каморку без приглашения. Он сидел на циновке, уставившись в стену, и даже не услышал, как она вошла.
Она тихо подошла и села напротив. Не говоря ни слова, она протянула руки и мягко взяла его за ладони. Он вздрогнул и попытался отдернуть руки, но она удержала их.
Её пальцы сложили вопрос, медленный и ясный: «Твоя тень стала чёрной и колючей. Я боюсь за тебя».
Это было пронзительно точно. Он чувствовал себя именно так — как колючая, ядовитая тень, которая может ужалить любого, кто приблизится.
