Что ей надеть в дальнюю дорогу до Любляны? Чтобы не было холодно и чтобы Ивану не было стыдно своей матери-крестьянки. Сколько раз он ей говорил, чтобы не одевалась она старомодно. Вот это платье старомодное? Нет, это не старомодное, только чересчур легкое для теперешней погоды, в нем будет холодно. Вот это синее потеплее, только… Марта, невестка, оглядит ее с ног до головы. По ней видно, из господ она, бог знает, как они с Иваном нашли друг друга. Не годится она в хозяйки Кнезова, не только потому, что такая фарфоровая и господского происхождения. Бог весть, правда ли, что ее искалечили в тюрьме, что там вытворяли с ней все это. Помнится, когда они с Иваном приезжали к ней, мимоходом говорили, что во время войны Марта сидела в тюрьме, но подробностей ей не рассказывали, этих страшных почти наверняка не рассказывали, видимо, об этом ей позже сказал Иван.
После долгих размышлений она выбирает синее шерстяное платье, черное, которое теперь, без Мартина, всегда надевала, если выходила из дому, надеть не посмела. Приехала бы она к Ивану в черном, получилось бы, будто явилась на похороны. На похороны… Иисусе, только не это. Она даже испугалась этого черного платья. К тому же синее ей идет больше. Она сшила его незадолго до смерти Мартина. «В этом платье ты на десять лет моложе», — сказал он ей, когда она впервые надела его.
Значит, синее платье, но вначале чистое белье. Она переодевается медленно, руки неловкие, как будто не приучены к такому делу. В голове все успокоилось, а тело еще дрожит от холода, во всяком случае, ей кажется, что от холода; когда она раздевалась догола, ей всегда было холодно. Старые кожа и кости, а мясо… да есть ли еще на мне мясо? — ухмыляется она про себя. В мыслях мелькнуло, вот удивится Мерлашка, когда она придет к ним, небось собственным глазам не поверит. «Вы что, с ума сошли?» — крикнет. «Ничего не сошла, — возразит она, — Тебя не было, вот я переоделась и пришла. Мне надо в Любляну, к Ивану, я же тебе сказала, что он болен. Это был не только сон, он зовет меня, я знаю, зовет. Договорись-ка побыстрее с кем-нибудь, кто бы подвез меня до станции».
А что, если она не захочет искать повозку, будет уговаривать меня не ездить в Любляну, ссылаться на мою болезнь? — рождается у нее тоскливая мысль. Нет, не будет она меня отговаривать, она меня знает. И она сердито хмурится, как будто Мерлашка и в самом деле ей возражает. Я сама найду повозку, если она не захочет, говорит она себе. Даже если до железной дороги придется идти пешком, я и тогда не отступлюсь. Я должна поехать к Ивану, должна еще раз его увидеть.
Иван, о боже, Иван! Как он? Сколько часов прошло с тех пор, как у меня была Марта, как Иван позвал меня? За это время всякое могло случиться. Может, ему стало хуже, может, он уже потерял надежду увидеться со мной. А я знай себе одеваюсь, раздумываю, что надеть, синее или черное, как будто не все равно, в чем я приеду к нему, только бы приехать, приехать, и поскорей…
Она направляется к двери, и пол снова начинает качаться, но намного меньше, чем раньше, дверь тоже шатается, когда она нажимает на ручку, но она цепляется за нее посильнее и успокаивает дверь, а заодно и себя. Правда, слабость еще не покинула ее, однако в сенях на нее повеяло холодным, свежим воздухом, и ей стало совсем легко. Шесть, восемь шагов к двери она сделала уверенно, но, когда до двери оставался какой-то метр, пол ушел из-под ее ног, она рухнула, сердце схватило так, что не стало дыхания, невольный крик вырвался из горла и замер, прежде чем она успела открыть рот. Тьма обступила ее.
Сколько времени она лежала возле двери, минуту, пять, десять минут или целый час? Придя в себя, она слышит испуганный голос:
— Иисусе, мамаша!
Открывает глаза и видит над собой Мерлашку. Озабоченную, взволнованную.
— Господи, мамаша, как вы сюда попали, что случилось?
— Закружилась голова, все передо мной заплясало, а потом я ничего не помню.
— Но как вы добрались сюда, куда вы шли?
— К вам, чтобы ты договорилась с кем-нибудь о повозке. Ты же знаешь, Иван болен, я должна поехать к нему.
— Вы совсем потеряли голову, — сердится Мерлашка. — Что-то там причудилось во сне, а вы уцепились. И куда вы собрались такая? Вам и до дверей не добраться, а где уж до Любляны. Вы бы до нижней деревни не доехали, кончились бы раньше того. А вы в Любляну, господи, в Любляну, это не для вас дорога.
— Видать, и впрямь не для меня, — тихо соглашается она.
И покорно отдается в руки Мерлашки. А та уже успела приподнять ее и прислонить к себе. Теперь она поднимает ее и медленно ведет назад, в комнату. Раздевает и укладывает в постель, как маленького ребенка.
— Бог весть, сколько времени вы пролежали в этих холодных сенях, я боюсь, вы опять простудились, — озабоченно говорит она.
— С чего это мне простудиться? — ворчливо отвечает она. Ненадолго умолкает, потом берет Мерлашку за руку и говорит дрожащим голосом: — А если Иван в самом деле болен, а я дома, в постели?
