А снилось мне все точно так, как случилось на самом деле, продолжает размышлять она. Только Лукежа тогда не было, он привиделся мне потому, что Мерлашка трясла меня, и потому, что я так часто вспоминаю его, подозреваю, что он выдал Тинче. Иначе как бы все это повторилось еще раз? Двадцать лет прошло с тех пор, а все так живо во мне, как будто вчера было, как будто происходит сейчас. В те дни Тинче чувствовал себя получше, не задыхался и кашлял тоже меньше. Я спросила его, не хочет ли он поесть: яйцо или что-нибудь другое. Он ответил мне: потом, вначале подремлю. Я оставила его одного, решила, что сон его укрепит. А вернувшись в кухню, и сама немного задремала. Потом сварила яйцо и понесла ему, шла на цыпочках, чтобы не разбудить его, если задремал. С порога я еще ничего не увидела. В комнате было темновато, уходя, я убавила свет. И, только подойдя к постели, заметила кровь на его подбородке и на простыне, лицо белое, как стена, глаза неподвижно устремлены на меня. Все выпало у меня из рук, странно, как я сама не упала. Я и в самом деле позвала Мартина, это было единственное, что в тот момент пришло мне в голову. Ой, как долго пришлось его звать! Или это мне только показалось? Наконец он пришел. На пороге остановился, посмотрел на меня, посмотрел на постель и ничего не сказал. Потом пошел дальше самой обычной походкой, как будто что-то позабыл в комнате у Тинче и теперь пришел за этим. Его походка поразила меня. Неделями он не решался даже войти в комнату, а ждал под дверью, чтобы спросить у меня, как здоровье Тинче, а сейчас ведет себя так, словно ничего не случилось. Теперь я знаю, почему он остался таким спокойным, когда я позвала его к умершему сыну, он покорился судьбе, участи, которая нас постигла, ничего худшего уже не могло случиться. Пока в нем горела искра надежды на то, что сын поправится, он боялся взглянуть на него, чтобы не погасить хотя бы эту маленькую искорку; когда Тинче умер, у него уже не осталось ничего, за что можно было бы бояться; все, что должно было случиться, случилось. Может быть, незадолго до этого у него зародился план, который он попытался выполнить вскоре после похорон. Наверное. Поэтому смерть Тинче потрясла его меньше, чем я ожидала. Он как-то слишком спокойно подошел к постели, положил руку на лоб Тинче, склонился над ним, потом посмотрел на меня, так и не сказав ни слова. И только гораздо позже, много позже — так мне показалось, — уже отойдя от постели, сказал хриплым голосом:
— Нужно кого-нибудь позвать, не можем же мы сами…
— Что не можем? — спросила я, потому что он не договорил того, что хотел сказать. Надо было позвать врача, кто-нибудь должен сходить за врачом, но только не он, не могу же я одна остаться с мертвым сыном. А вдруг он не умер, Иисусе, может, и нет, я только испугалась, испугалась крови и этой мертвенной бледности, мы оба испугались, забилась во мне надежда. Врача, скорее врача…
Мартин куда-то ушел, я осталась одна. Я не решалась подойти к постели, чтобы получше рассмотреть Тинче. Пускай другие, думала я, врач… ведь я ему ничем не могу помочь, больше не могу.
У меня сжималось горло, удушье сдавливало грудь, но слезы никак не могли хлынуть из глаз. В общем-то, в те дни я очень мало плакала, разве что на похоронах, возле открытой могилы. Раньше я роняла слезу-другую. А в тот вечер, когда я в одиночестве сидела возле мертвого сына, даже и такого не было. Больше, чем боль, меня мучил страх, страх, что Тинче уже не успеют помочь, что врач придет слишком поздно; словно именно теперь можно было ему помочь, но в этот момент, кроме меня, в комнате никого не было.
Потом вернулся Мартин, вскоре пришла Мерлашка, а вслед за ней несколько других женщин. С этой минуты и до самых похорон я чувствовала себя так странно, как будто я и не дома вовсе, а совсем случайно оказалась у чужих людей и как будто все то, что происходит вокруг, касается меня только потому, что я вижу это и слышу, о чем говорят между собою окружающие; при этом мне чудилось, что я вижу и слышу все откуда-то издали. Тинче раздели, обмыли и обрядили в темный костюм. Белье на постели поменяли, потому что Тинче в ту ночь лежал еще на постели; одр ему устроили только на следующий день, и цветы тоже принесли позже. Сама я ни к чему даже не притронулась, все сделали другие. Иногда кто-нибудь из женщин спрашивал меня, где что лежит, я отвечала им, но мне казалось, что говорит кто-то другой, не я. Ложилась ли я в эту ночь, нет ли, я уже не помню, скорее всего, нет, и про вторую и третью ночь тоже не помню. Может быть, время от времени я, не раздеваясь, и дремала где-нибудь, давая отдых измученному телу. Ела самую малость. Ничего не делала, только слонялась по дому, бродила взад-вперед как потерянная. Не знаю, делал ли что-нибудь Мартин, наверное, нет, другие ухаживали за скотиной, кто-нибудь из соседей. Готовили тоже соседки.
