— То, что вы говорите, отец, — правда, — отвечает Тинче. — Они могут сжечь, могут согнать нас с земли и сгонят, как согнали тех, кто на другой стороне, сгонят, если мы покорно будем ждать, чтобы они сделали с нами то, что задумали. Но землю они могут украсть у нас только в том случае, если останутся здесь, в Германию или Италию ее не унесут. Так что же нам делать? Мы должны выгнать их отсюда. Вот я и выбрал ту дорогу, которая вам так не нравится.
Мартин не знает, что на это ответить. Ей кажется, слова Тинче убедили его, глубоко врезались в его душу. Ее они взволновали и даже растрогали. Каким голосом парень говорил, как будто заклинал их. Именно поэтому тревога еще сильнее охватывает ее. Ведь это давно беспокоит ее, с того самого раза, как приходили те трое, а сейчас ее словно подкосило. Она не за землю боится, не того, что их дом сожгут, а ее и Мартина куда-нибудь отправят, она боится за Тинче. Неужели он и правда должен ходить по такой опасной дороге? Мартин сказал: «Я боюсь итальянцев или немцев меньше, чем наших, тех, кто думает иначе, чем ты».
— Ох, Тинче, неужели ты в самом деле должен… — вырывается у нее словно глубокий вздох, но она умолкает, не договорив. Ее куда-то уносит. Снова у нее в руках яйца и теплое молоко. И то и другое она принесла Тинче, чтобы он подкрепился, чтобы к нему поскорее вернулось здоровье. Но Тинче отворачивается к стене, когда она уговаривает его что-нибудь съесть.
— Унесите это, воняет, — стонет он. — Я хочу пить, дайте вина.
Когда она возвращается в кухню, в дверях натыкается на Мартина.
— Не ел? — глухо спрашивает он.
— Не мог, — стонет она. Слезы одолевают ее. И вместе со слезами вырывается то, что она так долго душила в себе, то, что зародилось в ней в ту ночь, когда Мартин отчитывал Тинче за избранную им дорогу. — Если бы Тинче не ввязался в это… во время войны… он был бы сейчас здоров, — всхлипывает она.
— Разве ты не понимаешь, он не мог иначе, — отвечает Мартин.
Ох, эти его слова. Сколько раз она их уже слышала. Я не мог иначе… он не мог иначе… Как будто говорил: посмотри на этот мир. Ты можешь представить, чтобы его не было? Тогда и нас не было бы, ни тебя, ни меня, ни всего того, что вокруг.
Это правда, все должно было случиться так, как случилось, бормочет она, возвращаясь мыслями к Тинче. Тинче не мог иначе, скорей всего, действительно не мог, и другие тоже. Но почему такое случилось с нами? Почему Тинче должен умереть? Господи, да ведь он уже умер.
— Мартин, Мартин!
Кто-то хватает ее за плечо, словно хочет оттащить в сторону, вытолкнуть из комнаты. Это не Мартин, это кто-то другой ворвался в комнату, лицо искажено, глаза горят, как у дьявола. Господи помилуй, да ведь это же Лукеж, она всегда подозревала, что это он выдал Ивана. Ну а теперь сам себя выдал, это он и был Иудой, Иван — даже мертвый — стоит у него поперек дороги. Лукеж не пускает ее к нему, не дает ему помочь, если ему еще можно помочь.
— Мартин!
— Мамаша, мамаша!
Глаза у нее медленно открываются. Удивленно и обеспокоенно она обводит ими комнату. Все совсем не так, как ей только что привиделось. Тот, кто ее тряс и дергал за плечо, вовсе не Лукеж: это соседка Мерлашка озабоченно склоняется над ней. Иисусе, ведь это она сама в постели, не Тинче.
— Вам приснилось что-нибудь плохое?
— Да, приснилось, — бормочет она. Она вся мокрая и дрожит. Мерлашка вытирает ей лицо, хотя она и не любит этого.
— Пусти, я лучше сама, — говорит она недовольно и тянет у нее из рук полотенце.
— Вы все еще потеете, — говорит Мерлашка.
— Да, немного потею, — бормочет она в ответ.
— Я вскипячу вам молока, согреетесь и подкрепитесь.
— Нет, лучше завари мне липового цвета и добавь вина, мне пить хочется, — возражает она.
— Хорошо, я принесу липовый чай и яйцо всмятку.
Когда Мерлашка уходит в кухню, Кнезовка возвращается к своим. Надо же, они и во сне приходят ко мне, не только когда я их позову, размышляет она. Интересно, когда я только вижу их во сне, а когда и впрямь разговариваю с ними? Все так перемешано, что я уже не отличаю одно от другого. Мой бог, я еще чего доброго с ума сойду, а может, уже сошла.
Я слишком много думаю о них, поэтому все так получается, говорит она себе. Но ведь я не могу иначе. От этой мысли она сама над собой насмехается. Ну вот, я уже и говорю, как он, мелькает у нее.
