— Вы знаете, что людей выселяют? — спросил он странным, убитым голосом.
— Я что-то слышал, — ответил Тинче.
— Туда, на юг? — спрашивает она.
— Да, немцы, — подтверждает он.
— Но ведь уже давно выселяют, — отвечает ему она.
— Раньше адвокатов, торговцев, учителей, а сейчас выселяют всех, целыми деревнями, — возбужденно объясняет он. — Людям разрешают взять с собой ровно столько, сколько они могут унести. Все остальное хозяйство приходится оставлять немцам, урожай и скотину тоже. Ты бы могла уйти из дому, если бы нужно было бросить скотину? Кто ее будет кормить и поить?
Таким взволнованным она его еще не видела. Да ведь его удар хватит, беспокоится она.
— Мы, слава богу, под итальянцем, а итальянцы — не немцы, — говорит она, чтобы успокоить его.
Он смотрит на нее; взгляд у него такой необычный, что ей становится страшно.
— Итальянцы ничуть не лучше немцев, только покриводушнее, — отвечает он, нахмуренный и озабоченный. — Немцы сразу показали свое настоящее лицо, итальянцы его еще скрывают. А что будет с нами через год-два?
Он возбужденно шагает взад-вперед, из угла в угол, от стены к стене. Разговаривает скорее сам с собой, чем с ними.
— Как люди могут… взять и уйти, оставить все, даже скотину, и не взбунтоваться… Они должны были бы поджечь, вырубить лозу и деревья, забить скотину… А сделай они это, разве бы это им помогло? Земля-то осталась бы. Этим дьяволам главное — земля, разве им нужны старые лачуги и то, что в них. Если бы можно было уничтожить землю, до того как их выселят, засыпать ее камнями, чтобы больше не рожала. Да и этого мало, надо взорвать ее, так чтобы осталась одна пустота. Если бы такое было возможно, Иисусе, если бы такое было возможно!
Он мечется по комнате. Потом вдруг исчезает. Куда он пошел? — озабоченно спрашивает она себя. Еще чего натворит сгоряча. Она хочет пойти за ним, но что-то давит ей на ноги, так что она не может сдвинуться с места. Пытаясь избавиться от помехи, нащупывает руками одеяло. И понимает, что лежит в постели, что уже ночь. А его все еще нет. Однако, дотянувшись до кровати Мартина, натыкается на его руку.
— Ты что? — спрашивает он сонно. В постели у него голос другой, не такой, как днем, когда он на ногах.
— Я думала, тебя нет, — говорит она. Сейчас и у нее голос другой, не такой, как днем.
— Глупая… где же мне быть?
Потом они молчат. Внезапно сердце у нее начинает учащенно биться.
— Кажется, кто-то постучал? — тихо спрашивает она.
— Кто может стучать?
Они прислушиваются, вернее, прислушивается она, а про него не знает, прислушивается он или нет. Ей снова кажется, что стучат.
— И впрямь кто-то стучит, — шепчет она.
Мартин молчит и не шевелится.
— Ты не пойдешь посмотреть? — помолчав, спрашивает она.
— Зачем мне идти, ведь внизу Тинче, — возражает он.
И правда Тинче, вспоминает она. Она пытается успокоиться и заснуть. Но этот стук продолжает ее тревожить. Ей кажется, что внизу открылась дверь, не в сенях, скорее всего, кухонная. Выходит, Тинче впустил кого-то в дом. Кого?
Некоторое время она борется с собой — ведь Тинче внизу, цепляется она за слова Мартина. Но потом поддается любопытству; впрочем, это скорее беспокойство, чем любопытство. Встает, накидывает на себя самую необходимую одежду и тихо спускается вниз. Дверь в горницу прикрыта неплотно, оттуда слышен разговор. Войдя, она видит у стола трех незнакомых, непривычно одетых мужчин и рядом с ними Тинче. Разговор мгновенно умолкает, четыре пары глаз вопрошающе смотрят на нее.
— Что случилось, мама, зачем вы пришли? — спрашивает Тинче.
— Что могло случиться, просто я слышала, что кто-то пришел, вот и спустилась посмотреть, — отвечает ему она.
Похоже, они в замешательстве, и Тинче тоже. Она хочет спросить его, кто эти странные гости, но в их присутствии не смеет. Только сейчас она замечает, что у всех троих винтовки. Она пугается. И за Тинче боится.
— Раз уж вы здесь, сготовьте что-нибудь для парней, они голодные, и горячее им не помешает, — говорит Тинче.
Этого еще не хватало… да к тому же среди ночи, недовольно думает она. И все-таки отказать не решается. Идет в кухню, разжигает огонь и ставит на плиту горшок с молоком. Разбивает на сковороду несколько яиц. Когда приносит все это в комнату, пришельцев уже нет, за столом сидят Тинче и Мартин. Мартин кажется озабоченным.
— Где это ты был, что только сейчас заявился ужинать? — раздраженно спрашивает она. — Ты думаешь, мать должна тебе готовить посреди ночи?
— Я уже не ребенок, чтобы давать вам отчет о своих делах, — сдерживая недовольство, возражает Тинче.
— Не ребенок, а поступаешь, как ребенок, не подумав, — упрекает его Мартин, — Если бы это были любовные дела с Пепцей или с кем другим, я бы на них просто наплевал. Но те дела, которыми ты сейчас занимаешься, — вещь опасная, парень, опасная не только для тебя, но и для нас.
— А почему для вас? — усмехается Тинче.
— Разве не видишь, что они вытворяют, — вскипает Мартин. — Из-за тебя и из-за твоих дел у нас могут сжечь дом, забрать скотину, а нас согнать с земли, посадить в тюрьму.
