— Крошель и Крошлевка все время переглядывались, искали друг у друга поддержки, — продолжает Иван. — «Хочешь стаканчик вина?» — спросил меня Крошель и подмигнул жене, чтобы она сходила за вином. Это меня удивило. Они угощали меня вином только по воскресеньям. Бывало рюмкой водки, если я приходил промокшим, а последнее время и этим не баловали, а на вино Крошель всегда был скуповат. Раньше, когда между нами все было ладно и я приходил к ним пораньше, а они еще ужинали, меня приглашали к столу поужинать с ними, если хочу. Обычно я отговаривался тем, что ужинал дома, и они не настаивали. А сегодня — сразу вино на стол. Крошель налил всем троим, она только пригубила, а мы выпили первый стакан залпом. Крошель налил еще раз, а потом мы не знали, что делать. Они, наверно, не решались начать, а у меня все вертелось в голове, почему это Милка до сих пор не вернулась из Костаневицы, ведь отправилась еще утром и почему вчера вечером не сказала, что собирается туда.
«А зачем Милка пошла в Костаневицу?» — спросил я, чтобы как-то покончить с молчанием и потому, что меня и впрямь грызло, зачем она именно сегодня отправилась в эту проклятую Костаневицу.
«Зачем?» — Снова замешательство и переглядывание. «Не знаю, как тебе и сказать, — начал Крошель, медленно, с каким-то страхом, так мне почудилось. — Да это все равно, зачем она пошла, мне другое тебе надо сказать», — продолжал он. Он взялся за стакан, но не донес его до рта, а только вертел перед собой, а Крошлевка принялась вытирать со стола те две-три капли вина, которые разлились на нем.
«Знаешь, Милка сомневается, идти ли ей к вам, — снова начал Крошель. — Она говорит, это не по ней, вот она и не решается», — сказал он.
«Ты не должен на нее обижаться, она еще молодая… а молодые люди… сам знаешь, какие они… не такие, как мы. — Крошлевка попыталась помочь мужу. — Может, оно и правильно, что Милка сомневается, бог весть, хватит ли у нее сил, — добавила она. — Она же видит дома, каково сейчас в деревне», — вздохнула она.
Я чувствовал, что у меня загорелись щеки. Не начнут ли еще и они уговаривать меня бросить землю и вернуться в Любляну? — разозлился я. При чем тут они, это мое и Милкино дело, думал я.
«Несколько недель назад, когда мы были на Бледе, Милка говорила мне что-то похожее, — сказал я. — Она уговаривала меня бросить землю и снова поступить на службу. Но я не могу этого сделать, — продолжал я. — Не бросить же мне мать?» Я произнес это таким голосом, что он даже мне показался чужим.
«Мы-то знаем, что не можешь», — тихо ответила Крошлевка.
«Поэтому я и говорю, будет лучше, если вы расторгнете помолвку, — сказал Крошель. — Будет лучше, если вы разойдетесь сейчас, чем потом», — добавил он.
Лицо мое загорелось еще сильнее, а сердце сжалось. Крошель сказал совсем не те слова, которые я ожидал.
«Значит, вы возвращаете мне мое слово, вернее, забираете назад свое?» — раздраженно спросил я.
«Я не забираю, ведь ты не на мне собирался жениться, это Милкино дело», — ответил мне Крошель.
«А что она говорит?» — спросил я.
«Так ведь это она уговорила нас сказать тебе все, — ответил Крошель. — Сама не могла, не решалась», — прибавил он.
Меня как сразило. В один миг я все понял, понял не то, что они мне сказали, это было совершенно ясно, я понял, почему Милка и сами Крошлевы в последнее время так относились ко мне, откуда эта холодность. Я был им в тягость, когда приходил. Но почему они мне этого не сказали сразу, почему Милка сама не объяснилась со мной? Меня охватила злость. Но за злостью я чувствовал другое: мне плохо, мне больно, потому что я потерял то, что любил, я чувствовал, что-то рушится, мои мечты, мои планы. И злость начала уступать место подавленности.
«Нет, я должен поговорить с Милкой, она должна сама сказать мне, что и как», — возразил я. Не знаю, почему я за это уцепился: она сама должна мне сказать. Как будто у меня была какая-то надежда.
Они не ответили мне, только переглядывались между собой. Она вздохнула, а Крошель налил вина себе и мне, сам выпил, но мне не предложил.
«Еще не решено, что я навсегда останусь здесь, надо поговорить с Милкой», — продолжал я.
«Теперь это, пожалуй, слишком поздно», — тихо сказал Крошель.
«Почему слишком поздно?» — спросил я.
Они не знали, как ответить мне. Я видел, в каком они замешательстве. Они снова переглянулись между собой.
«Почему слишком поздно?» — еще раз спросил я.
«Милка уже сговорена с другим… С Рожмановым из Костаневицы», — нерешительно сказал Крошель, пряча свои глаза от моего взгляда. А Крошлевка сгорбилась, словно само несчастье. «Ты не должен на нее сердиться, я же тебе сказала, она еще молода и…» — снова повторила Крошлевка.
