— Конечно, откуда тебе знать, если вы пишете друг другу только новогодние поздравления, — подтверждает она. — И я тебе об этом не писала, — говорит она. — А что мне писать, ведь это не мое дело.
— И почему же Милка отказалась? — удивленно спрашивает Ленка. — Иван не такой, чтобы его девушки бросали. Парень статный, с образованием, неглупый. И к тому же Кнезов.
— Ох, из-за Кнезова-то она его и бросила, — торопится с рассказом она. — Не хотела жить в деревне. Пока думала, что Иван увезет ее в город, относилась к нему хорошо, а когда Иван заупрямился, она выбрала себе другого, какого-то директора гостиницы; ей хотелось барынею быть, а не крестьянкой.
— А сама из крестьян!
— Из крестьян! — повторяет Кнезовка тоном Ленки. — Сейчас у нас даже деревенские не хотят оставаться. Все рвутся в город. В Америке тоже так?
Ленка снова пропускает вопрос матери об Америке мимо ушей.
— Не одна же Милка на свете, девушек, что ли, не хватает, — говорит она, как будто это говорит Мартин.
— Здесь для него была только Милка, — отвечает Кнезовка. — Я же тебе сказала, я сама думала об этом перед твоим приездом. Вспомнила все, что Иван рассказывал мне в тот вечер, когда вернулся от Крошлевых. Я могла бы тебе повторить слово в слово. Знаешь, это его сразило, совсем сразило. Он любил ее.
— Поэтому-то бросил Кнезово и уехал? — удивляется Ленка.
— Нет, не сразу бросил. Уехал он три года назад. А с тех пор, как они разошлись с Милкой, прошло… я уж и не помню, сколько прошло с тех пор. Время летит так быстро, что я не успеваю его счесть.
Она задумывается. Ей хотелось сказать Ленке что-то еще, но она не может вспомнить что. Ее снова уносит в прошлое, и она с трудом вырывается из него. Сейчас здесь Ленка, а Иван сказал ей о разрыве с Милкой шесть-семь лет назад, кажется ей.
— Ох, каково мне было в те дни, не могу тебе и сказать! — начинает она. — Иван ходил как затуманенное осеннее небо, того и гляди, в любую минуту пойдет снег, а я… Да я же тебе говорила, об этом словами не расскажешь. Мне было плохо, что Ивану было плохо, но куда хуже мне было от мысли: что-то он сделает? Бросит Кнезово и уедет обратно в Любляну? По десять, двадцать раз на дню задавала я себе этот вопрос. Но Ивана я не решалась спросить о том, что он собирается делать. Могла ли я лезть к нему в душу, когда он был таким? Но и ободрить я его не могла, что ему сказать? В те дни в нашем доме говорили мало, оба мы замкнулись в молчании. За день вымолвим два-три десятка слов, и то о самом необходимом. О чем он размышлял, не знаю, о чем думала я, я тебе сказала. Как иудеи ждали спасителя, так я ждала, когда он заговорит. Наверно, мне пришлось бы ждать до Страшного суда, если бы я сама его не спросила. У меня уже не было сил, я сошла бы с ума от этого молчания, от этой неопределенности. Однажды вечером он чуть дольше обычного задержался за столом — с тех пор, как его бросила Милка, он сразу же после ужина стал уходить в свою комнату или в хлев, если у него были дела, — я набралась храбрости и напрямик спросила: «Скажи мне, Иван, что ты собираешься делать теперь, когда вы с Милкой разошлись?» Он удивленно посмотрел на меня, потом губы его шевельнулись в едва различимой улыбке. «Что собираюсь делать? Спать», — сказал он, словно бы и не слышал про Милку и не понимал, о чем я спрашиваю. Конечно, он слышал и все хорошо понял, но ему не понравилось, что я лезу к нему в душу, поэтому он и хотел от меня отделаться. Но коли я уже решила все узнать, я не дала ему увернуться. «Что ты собираешься делать с Кнезовом, я это хочу знать, — сказала я. — Останешься здесь или уедешь, вот что ты мне скажи. Я все дни только об этом и думаю», — добавила я. Ты мне не поверишь, я дрожала как осиновый лист, дожидаясь его ответа.
Он ответил не сразу. Снова посмотрел на меня — теперь его глаза подольше задержались на моем лице, — потом взгляд заметался по комнате и устремился бог весть куда, в неведомую даль, показалось мне. Было похоже, будто он не знает, что сделает, или еще не думал об этом. А ведь он думал, только об этом и думал, так он мне потом сказал, не тогда. А бог знает, может, решил он именно в тот момент, он никогда не говорил мне об этом. «Останусь, мама, назло всем чертям останусь», — сказал он незнакомым, глухим голосом, как будто он вырвался у него из глубины души. «Останешься без хозяйки?» — спросила я тихо, потому что горло у меня сжалось — от волнения или бог весть от чего, я едва могла говорить. «Без хозяйки, ведь вы же хозяйствуете», — ответил он. «Я уже стара и не знаю, сколько еще протяну», — сказала я на это. «Сколько сможете, столько сможете, оба мы сделаем столько, сколько сможем, по крайней мере я», — добавил он. А на его лице было такое упрямство, что мне показалось: он не отступит, даже если на него пойдут с ружьями и пушками. Меня тревожило одно: выдюжит ли он. Ты знаешь, мои руки были слабые, я понимала, что особого проку ему от меня не будет. «Какое-то время я еще смогу тебе помогать, — сказала я, — а потом тебе все-таки придется искать хозяйку».
