— Нет, спасибо, я съем чего-нибудь посущественнее. Только не говори мне, что этот чревоугодник сожрал всю утку.
— Нет, что ты. Хотя я знал одного швейцарца, который в один присест расправился с двумя утками. — Разговаривая, Фриц одновременно перемешивал что-то на сковородке, которую уже успел поставить на плиту. — Как ты съездил?
— Прескверно, — отмахнулся я, доставая из буфета бутылку. — Ни молока, ни кофе мне не надо. Я хочу напиться.
— Только не здесь, Арчи. Пьянствовать иди к себе в комнату. Может, все-таки попробуешь морковь по-фламандски?
— Хорошо, давай, — согласился я, плеснул себе виски, сел за свой стол, прихлебнул из стакана и погрузился в мрачное раздумье. Фриц, видя, что мне не до него, больше не приставал с разговорами.
Когда я в третий раз поднес к губам стакан, дверь распахнулась и в проеме возникла туша Вулфа.
— Я выпью кофе здесь, — объявил он Фрицу, потом подошел к разделочному столу и взгромоздился на табурет. Когда-то много лет назад он приобрел себе широченное кресло и распорядился, чтобы его поставили на кухню. На следующее утро кресло исчезло, Фриц отнес его в подвал. Насколько мне известно, ни тогда, ни с тех пор случившееся вслух не обсуждалось.
Должен вам еще объяснить, что правило «никогда не обсуждать деловые вопросы во время трапезы» не распространялось на те случаи, когда я ел в одиночку на кухне или в кабинете, поскольку считалось, что к трапезе этот процесс никакого отношения не имеет, да и именовался он не иначе как «Арчи пошел перекусить». Вот почему, отправив в пасть изрядный кусок утки по-мордорски и подцепив на вилку морковку, я провозгласил:
— Даже слов нет, как я вам признателен. Вы поняли, что со мной творится что-то неладное и совершили над собой неслыханное насилие — лично пожаловали и взгромоздились на эту ужасную табуретку вместо того, чтобы уютно устроиться в своем кресле за столом. Воистину у меня нет слов. Никогда не забуду.
Вулф скорчил гримасу.
— Ты пьешь виски во время еды.
— Просто я не нашел сок цикуты или болиголова. Кто-нибудь знает, куда подевался мой сок цикуты? Кто там из древних греков его пил?
— Ты поясничаешь. Ты прекрасно знаешь, кто его выпил. Что случилось?
Я ожесточенно кромсал утку тупым ножом с деревянной рукояткой. Наверху в оранжерее у нас целая прорва острейших ножей из нержавеющей стали, но в кухне или в столовой пользоваться такими ножами запрещено. Табу, понимаете?
— Этим ножом даже приличное хара-кири не сделаешь, — пожаловался я. — Вы заслужили право знать, что случилось, поскольку вам предстоит подхватить древко из моих слабеющих рук и продолжить дальше без меня. Буду излагать порциями в промежутках между укусами. — Я отпил виски. — И глотками.
Сказано — сделано. Я дословно передал Вулфу нашу беседу с Джарретом, не больше чем по две фразы за раз. К тому времени, когда я добрался до заключительных слов Джаррета, от утки остались только косточки, а Вулф опустошил одну чашечку кофе и налил себе еще.
Проглотив последний кусок моркови, я сказал:
— Делать себе хара-кири на полный желудок мне уже не улыбается, но и рассказывать больше нечего. Желаете прокомментировать?
— Нет. Сначала ты — у тебя было два часа на размышление.
— Я вел машину, а не размышлял. Хорошо. Сперва то, что касается его алиби. С ним почти наверняка все в порядке, поскольку Джаррет знает, что его будут проверять. Впрочем, не мешает поручить Солу или Орри покопаться в этом деле — кто знает, может Элинор приезжала к нему, хотя бы даже в госпиталь, когда он валялся с пневмонией. Теперь мое мнение: не стоит тратить на это ни время, ни деньги. Ставлю пятьдесят против одного, что он не отец Эми. Слишком уж он уверен, что поставил нас на колени. Но проверить все же не помешает.
Вулф кивнул.
— Орри. Сола прибережем для более важных дел.
— Согласен. Теперь обо мне. Виноват во всем я… Фриц, я передумал. Свари мне, пожалуйста, кофе. Только налей сам, а то у меня рука дрогнет.
Я повернулся к Вулфу.
— Макгрей тут ни при чем. Даже если он знал, где Джаррет провел то лето, он не знал, когда родилась Эми. Баллу мы этого тоже не говорили. А вот я? Будь у меня в мозгу хоть одна извилина, я бы спросил у Макгрея, где был Джаррет летом сорок четвертого. Так что я сам виноват. Вышвырните меня вон. Бросьте меня шакалам. Не платите мне жалованье за эту неделю. Я устроюсь на фабрику пришивать пуговицы.
Фриц произнес, наливая мне дымящийся кофе:
— После хара-кири тебя никто не возьмет, Арчи.
Он бы ни за что не осмелился вмешиваться в нашу беседу, будь мы в столовой или в кабинете, но мы сидели на кухне, в его вотчине, где он был единовластным хозяином.
— И все же кое-чего ты добился, — сказал Вулф, — Джаррет подтвердил то, о чем мы могли только догадываться — он знал дату рождения ребенка. Это теперь установлено. Да и что касается всех дат и переездов, он тоже обдумал все это заранее, до твоего прихода.
— Угу, — промычал я, поскольку только что отпил кофе и обжегся. — Спасибо за кость. Это огромное утешение. Теперь вопрос. Должен ли я рассказывать нашему клиенту про Карлотту Воэн?
