Но не следует хотеть слишком многого, а то и не заметишь, как разгладятся морщины, как исчезнет ломота в суставах, как снова захочется жить. С тем наследством, что оставил ей Крис, ничего не стоит сбросить лет шестьдесят и увидеть в зеркале нахальную милашку из выпускного класса колледжа. А это будет означать, что встреча с ним опять отложится на несколько десятилетий, а то и на века. Он так и останется сидеть возле первой же развилки множества дорог в вечном ожидании. Там, по ту сторону бытия, почему-то никто не решился отнять у него свободу, и теперь он растрачивает её на это ожидание — иначе и быть не может. Если он сдвинется с места, их пути там, в вечном странствии, могут и не пересечься никогда. Правда, там, в вечности, не существует понятия «никогда».
Сумерки сгущались, постепенно охватывая возвышающиеся за окном пирамиды владык Древнего Мисра. Мария посмотрела на свечу, вставленную в высокий бронзовый подсвечник, и фитилёк тут же вспыхнул ярким, слегка зеленоватым светом. На дворе встревоженно закудахтал петух, но тут же притих, почуяв, что с хозяйкой всё в порядке, а непрошеных гостей этой ночью не предвидится.
Однажды она уже посвящала всю себя ожиданию — почти сорок лет прошло с тех пор, как Крис пропал, до того дня, когда она сама очутилась здесь, на острове. Он был уже слишком слаб, чтобы сдерживать свои желания или скрывать их от Тлаа. Со дна гаснущего сознания поднялась единственная мысль: успеть попрощаться. И пространство разверзлось. Неведомые силы подхватили её и перенесли сквозь тысячи миль сюда, вот в это самое плетёное кресло, и пламя этой самой неоплывающей свечи выхватило из кромешной темноты его взлохмаченную седую бороду, отразившись в широко раскрытых глазах. Он как будто силился разглядеть что-то невидимое для неё — там, под сводом тростниковой крыши, — то ли цеплялся взглядом за последний отблеск здешнего света, то ли уже созерцал нечто, расположенное за гранью этой жизни.
«Молчи…» — Его губы едва шевельнулись, но голос прозвучал отчётливо и ровно — в нём не было ни следа усталости и отчаянья.
«Вот. Прочти это и поймёшь всё…» — Он уронил ладонь на стопу бумаг, лежавших на стуле рядом с его кроватью, — на большее у него не было уже ни времени, ни сил. — «Прости, но иначе я не мог. Думал — так будет лучше. Я думал… Зачем ты здесь? Нет, не отвечай. Если ты скажешь хоть слово, я не смогу уйти…»
Когда смолк его голос, доносившийся откуда-то сверху, вокруг поднялись серебристые вихри, сквозь которые промелькнул огонь, теснящийся в камине, зелёный ковёр с мягким ворсом и брошенное на пол вязание. Крис хотел вернуть её назад, едва осознал, что он натворил, но либо не смог, либо не успел, либо в последний момент решил, что лучше оставить всё как есть.
«…нет большого смысла доверять бумаге, которую будут лапать почтовые клерки, нашу с тобой тайну. Но когда я вернусь, ты узнаешь всё и, я уверен, будешь в восторге от тех перемен, которые сулит нашей жизни моя удивительная находка».
Последняя весточка, знак надежды, символ веры… Даже когда «Принцессу Кэтлин» признали пропавшей без вести, где-то на самом дне сознания продолжала жить уверенность в том, что Крис не мог исчезнуть навсегда, что они непременно встретятся и эта встреча станет последней, потому что после неё они уже никогда не расстанутся. И теперь, после его смерти, они рядом — его прах лежит в могиле рядом с каким-то корсаром, а сам он иногда говорит с ней оттуда, где расходятся пути временно живых и безвременно ушедших. Смерть никогда не приходит вовремя — либо слишком рано, либо слишком поздно. И тайна, которую Крис не решился доверить бумаге, тоже здесь, и нет большего ужаса, чем представить себе, что произойдёт, если она вырвется на волю, станет достоянием каких-нибудь патриотов, или преступников, или, что ещё страшнее, — святош, способных ради утверждения истинности своей веры пожертвовать половиной мира.
Когда он умер, в хижину бесшумно вошли люди в набедренных повязках, с костяными ожерельями. Сколько их было — пятеро или семеро? Неважно. Увидев бездыханное тело, они бросились прочь, и вскоре на всём острове не осталось ни одного человека, кроме неё. И она видела с высоты птичьего полёта, как к кораблям, приткнувшимся к песчаному берегу, движутся колонны солдат, и их отход постепенно превращается в паническое бегство, а за места на палубах вспыхивают побоища. Вслед за десантными судами от берега отвалили тростниковые лодки аборигенов — их гнал прочь отсюда то ли страх, то ли чувство вины. Только потом, прочитав дневники Криса, она поняла, чего стыдились эти люди и чего они боялись — тахха-урду не уберегли Тлаа от прикосновения чужой воли, а потом оказалось, что тот, кто стал их богом, смертен, а значит, разбуженная сила Тлаа стала свободна. Никто из Людей Зарослей не мог представить себя богом, а если бы кто-то втайне и дерзнул бы помыслить об этом, то его бы настигла скорая смерть от руки соплеменника. Хранить тайну — не означает владеть ей. Став обладателем, перестаёшь быть хранителем.
