— Меня? Извлекать? — возмутился из ящика Онисим. — Я ещё не настолько примёрз. — От удара изнутри в фанере образовалась трещина, а после второго наружу проклюнулась рифлёная подошва армейского ботинка.
— Тихо ты, — остановил его Ипат. — Не шуми, а то нам раньше времени светиться здесь ни к чему.
Он аккуратно вырезал «Блистающим в сумерках» лист фанеры, в который раз поражаясь удивительным возможностям старинного клинка, и из образовавшегося проёма на обледеневший ребристый пол выкатился Онисим, прижимающий к груди ручной крупнокалиберный пулемёт.
— Ну тебя и скособочило, — заметил Ипат, пытаясь помочь товарищу разогнуть пальцы, примёрзшие к оружию. — Расслабься ты.
— А что, нам и дальше в этом холодильнике торчать? До самого места, да? — поинтересовался Онисим, с трудом ворочая языком.
— Не торчать, а двигаться к желанной цели, — поправил его Ипат, вытаскивая из своего недавнего обиталища две дохи из оленьих шкур и бутылку с зелёной этикеткой «Спирт питьевой». — Давай этим будем греться снаружи, а этим изнутри. А экипаж сюда не скоро сунется — кому охота сопли морозить.
Когда до северной оконечности острова лететь осталось не более получаса, Леся поймала себя на том, что чего-то ждёт. О визите гостя, намалевавшего на переборке странный пейзаж, все трое, докладывая о результатах первого рейса Серу-Белорыбу, предпочли умолчать, и теперь Лют-Шаркун и Мал-Туробой старались об этом даже не вспоминать, как о дурном нелепом сне, который может оказаться явью. Леся тоже упорно не признавалась себе самой в том, что ей почему-то хочется вновь увидеть того неуклюжего оборванца. О нём теперь напоминали теперь лишь царапины от титанового скребка, которым штурман торопливо сдирал его мазню, чтобы успеть до посадки в Лос-Гальмаро.
— Дедушка, расскажи-ка нам, несмышлёнышам, как ты богов оживлять собираешься? — спросила Леся-Тополица у волхва, стараясь отвлечься от несвоевременных мыслей. — Заклинание какое скажешь или жертву принесёшь?
— Ага! — с готовностью отозвался старик. — Только не заклинания, а просто слова, какие по чину полагается. Мы ж не колдуны какие-нибудь. И жертва тоже не помешала бы, только вот надо подумать, кого из вас первого поднести Роду на закуску…
— Шутишь! — встрепенулся Мал и с опаской посмотрел на волхва через плечо.
— Ага! Шутю, — тут же согласился тот, надевая с помощью Леси через голову длинный, до пят, балахон из выбеленного льна с красной вышивкой на груди. — Вы, главно дело, тарахтелку свою посадите без ущерба и куда надо, а я уж соображу, чего дальше делать.
— А ну как опоздаем? — не унималась Леся. — Может, не одни мы такие умные. А если, скажем, сиххи какие-нибудь своего бога Вшиву туда уже припёрли? Мы прилетаем, а они там уже вовсю колокольчиками звенят и палочками-вонючками дымят — тогда чего?
— Ну, это ты, девица, брось. У нас вера истинная, а у них — ложная. Вот и весь сказ. — Волхв довольно погладил бороду. — Сомневаться нам ни к чему, иначе толку от нас не будет никакого. И пожертвовать собою ради такого дела тоже бояться нечего — всё едино, хуже, чем здесь, не будет. Жертвуется что — мясо да кости, а дух-то и воспарит, от лишней тяжести опроставшись. Кого Навь обласкает, тому Прах не страшен… Вот смотрите на меня — того гляди окочурюсь, а духом крепок и умом не слаб — а всё потому, что смерти не страшусь. Знаю — нет её. Ни смерти, ни греха, ни страха нет — это всё поповские выдумки, чтоб людей в узде держать. Наши боги своих не оставляют. Мы, дети Рода, — люди вольные, а тело-то, мешок с костями, — чего его жалеть.
— Была бы я такая же костлявая и сморщенная, как ты, дедуля, мне бы тоже не жалко было, — заметила Леся, не отрывая взгляда от приборов. — А пока я себе и здесь нравлюсь — губки пухленькие, щёчки румяные, — она вдруг замолкла, с удивлением глядя на переборку справа от выхода из кабины — на покрытой глубокими царапинами металлической поверхности начало медленно проступать изображение вывернутых наизнанку лиловых гор, над которыми горизонтальной восьмёркой висела перекрученная лента, готовая упасть на идолов, торчащих из фиолетового песка.
— Патрик, эй! — позвала Леся, полагая, что вслед за картиной непременно должен появиться и автор.
— Я те дам — Патрик! — осадил её Лют-Шаркун. — Нас уже радаром щупают, а ей этого проходимца подавай! Всем пристегнуться, сейчас в пике уходим. Потом — на бреющем до берега. Садимся на воду — носом в пляж. Всем понятно? И хватит глазами лупать — лучше помоги пассажиру пристегнуться, а потом к себе в хвост отправляйся.
Художник не явился, и Леся взяла за руку волхва, чтобы препроводить его в кресло второго пилота. Но тот вдруг резким движением вырвался и указал костлявым пальцем на пейзаж, который успел налиться всеми цветами и даже обрёл выборочную объёмность, которой в прошлой жизни за ним не замечалось.
