Если бы эти положения были голословными, то, конечно, в них можно было бы видеть лишь одно личное мнение авторов. Но нынешняя научная педагогика не довольствуется умозрениями; она во все свои исследования стремится ввести опыт. Между прочим, для решения этого вопроса было собрано множество ответов от писателей, артистов, вообще от лиц выдающихся и способных сознательно наблюдать себя самих, — и ответы эти в большинстве случаев убеждают, что воспитание имеет самое незначительное влияние на развитие умственной и нравственной личности. Исследование по этому вопросу было сделано в одном французском журнале, „Revue Blanche“. Жизнь все изменяет. У натур, обладающих хотя бы некоторой степенью инициативы, поведение слагается из воздействия двух элементов — личного фактора и жизни (т.-е. влияния опыта, создаваемого средой). Только натуры пассивные, аморфные, дают над собой власть идеям, уже совершенно приготовленным другими, и заметкам об этих чужих идеях в своей памяти.
Известны остроумные нападки Шопенгауэра на склонность людей верить в моральное влияние на них самих собственного разума. Не мало можно отыскать и в нашей русской беллетристике произведений, рисующих печальную картину падения теоретически-прекрасных людей под влиянием среды. Одно время, выражение „заеденные средой“ было до такой степени общераспространенно, что надоело всем, хотя это вовсе не значит, что оно было неверно или кем-либо опровергнуто. Но именно в этом-то выражении резюмируется тот факт, о котором говорит Палант, а именно, что окончательное воспитание дает человеку, по крайней мере — среднему — жизнь, т.-е. среда, которая своим гнетом опрокидывает и переделывает все „убеждения“, даже стремления юности, вынесенные из школы в высшем значении этого слова, т.-е. из проповедей любимых профессоров в университетах, каким был, например, у нас Грановский, или из идей, проводимых лучшими деятелями литературы. Стало избитым местом известное явление измены всем этим убеждениям, у одних — скорее, у других — позже, и верность им до конца жизни — лишь у немногих, до такой степени у немногих, что их имена обыкновенно отмечаются в памяти людей в истории подвигов, как особого рода героизм: „он до конца жизни“ — говорят о них — „остался верен себе и боролся за свои убеждения“. Но эти борцы, — как полагают и Палант, и Рибо́, — потому и остались верны своим убеждениям, вынесенным из школы, что их собственная нервная организация была в гармонии с убеждениями, вынесенными из школы.
Лично мы далеко не согласны с таким мнением Паланта, и постараемся представить свои возражения, не отступая от приведенных им фактов и не вдаваясь в односторонний „интеллектуализм“ и „эдукационизм“. Вся беда именно в этой односторонности, к которой, однако, склонен ум вовсе не одних интеллектуалистов и эдукационистов, но и их противников.
Перейдем пока к противоположной стороне, к анти-эдукационалистическим воззрениям, имеющим непосредственную связь с идеями Ницше, из сочинений которого Палант приводит несколько цитат. Всем известно, хотя бы в общих чертах, учение этого мыслителя-индивидуалиста, доводившего до крайней степени свою вражду ко всякому подчинению личности требованиям коллективной, совместной жизни людей. Такое подчинение он называл рабством индивидуума пред обществом.
Никто не станет спорить, что в некоторых областях, как и у некоторых натур, подчинение обществу доходит до настоящего рабства. В нашей русской литературе, почти за полвека до Ницше, Грибоедов осмеял это рабство в знаменитом стихе: „Ах, Боже мой, что́ станет говорить — Княгиня Марья Алексеева!“